Тарантул
Шрифт:
Потом к нему пришли гости, среди них была девочка Виктория. И как-то получилось, что нас, меня и её, отправили в булочную. Нам заказали купить хлеба. И мы пошли в эту булочную, и я с удивлением обнаружил, что к Победе совершенно равнодушен, она пресна и проста, может быть, пройдут годы, и она тоже окажется в чужом коридоре в чужом домашнем халате?.. И её увидит...
И тогда я себя спросил: быть может, мой товарищ прав - и вся наша жизнь бессмысленна по определению. Физиология, не более того. И понял, что ненавижу своего лучшего друга. Ненавижу за то, что он освободил меня от иллюзий.
А
Потом бабушка умерла и я стал покупать хлеб в булочных.
На въезде в городок Ветрово - новенькая, ухоженная бензоколонка. Раньше её не было - и вот, пожалуйста, новые времена, новые песни. Пестренький, красивенький капитализм на обочине облезлой и заляпанной грязью российской действительности.
Я паркую джип и отправляюсь платить за корм своей автолошадки. Отдаю в окошко какие-то деньги, я плохо умею считать, но то, что мне должны вернуть сдачи, знаю. Мне ничего не возвращают. Бог с ним, говорю себе, однако не хочется, как не хочется становиться в общий молекулярный ряд.
Я потукиваю по стеклу. Меня спрашивают - в чем дело, командир? Я отвечаю. На этот вопрос я знаю ответ.
– Иди, командир, иди, пока живой.
– Деньги, родной, деньги, - говорю я.
– Ты чего? Жить надоело?
– С Новым годом, - говорю я, - с новым счастьем.
– Чччего?
Он выходит, самоуверенный болван, у него брезгливое и сытое выражение лица, у него лицо пройдохи, лицо человека, который не знает, что такое чужая боль и кровь. Он громоздок и силен. Он дебилен от сознания своей мощи. Он никого не боится, защищенный матушкой природой и своими правами хозяина новой жизни.
– Ты чего, больной? Аль крутой?
– косился в сторону джипа.
– Папа любит? Мама любит? Девочки дают? Я тебе тоже дам...
Болван потерял чувство самосохранения, он никогда не испытывал физической боли, своим мелким торгашеским умишком он даже не представляет, что это такое.
– Ну ты, козел!
– потянул руку ко мне.
Он потянул сильные пальцы, потемневшие от бензина, к моему лицу, он слишком долго это делал...
Я его убивал. Он не сразу это понял, а когда понял, завизжал, как скотина перед убоем, хрипел разбитым носом и ртом, пытался уползти... Куда?
Меня учили убивать. Я бы его убил; болвану повезло, он не знал, как ему повезло. Я бы его убил, если бы не болело брюхо. Я бы его убил, даже несмотря на то, что он мой соотечественник.
Ему повезло - я залил в горловину его глотки высококачественного бензина Аи 95, но кремень в зажигалке стесался и она не вспыхнула. Жаль.
А зажигалку мне подарил Ваня Стрелков. Мы собрали костерок из мебельной рухляди, и мой боевой товарищ попытался высечь огонь. Пощелкал без положительного последствия и хотел кинуть зажигалку. Дай, сказал я ему. На, удивился Ваня, а зачем? Пусть будет, ответил я.
Уже в госпитале под Тверью я узнал, что он подорвался на противотанковом фугасе, начиненном металлическими прутьями, болтами и стальными шарикоподшипниками. Чечи в этом смысле были удивительно изобретательны.
Вы видели, властолюбивые
У кирпичного дома по проспекту Ленина маялся человек. Я его не узнал, и джип проехал мимо. Пришлось Серову бежать за машиной и орать, что это он, а не кто другой. Одет был крайне скромно - легкая куртка, цивильный костюмчик, белая сорочка, галстук, начищенные туфли. Я удивился, что за маскарад? Или снова женимся, дружище?
– Политика, - прохрипел, падая на переднее сидение.
– Там... там уважают эту униформу.
Я недоверчиво покосился: с каких пор мой товарищ придерживается правил хорошего тона? Странно?
– Лучше бы ты женился, - хмыкнул я.
– Второй раз. И снова на Анджеле.
– Не-е-е, - хохотал Серов, дрыгая ногами.
– Лучше смерть.
Когда мой друг заявил, что желает жениться на девушке по имени Анджела, со мной случился истерический приступ. Я бился в конвульсиях от смеха, как сумасшедший. Анджела была известная и знаменитая шлюшка всего Подмосковья, включая Амурскую область и Бухарские Эмираты. Правда, папа её был генералом бронетанковых войск и мог защитить честь дочери всеми войсками, ему подчиненными. Впрочем, о какой чести могла идти речь?
– Зачем это тебе?
– спросил я после приступа.
– Я честный человек, - ответил жених, елозя по щекам мыльным помазком.
– А ты идиот и не веришь в высокие чувства-с.
– А как же Антонио?
Мой друг соскреб с подбородка пышную пену и мучительно покосился на меня:
– Я её люблю... люблю, как сестру.
И порезался, я увидел: пена окрашивается в малиновый цвет.
– Ты порезался, - сказал я.
– Что?
– не понял.
– Кровь.
– А, черт, - сказал Серов.
– Вечно эта кровь. Не говори мне под руку. У тебя дурная привычка: говорить под руку.
– А у тебя лезть под юбку.
– Я честный человек.
– Это я слышал. А еще?
– Что еще?
– Чем так пригожа невеста?
– Она... она стихи мои... наизусть...
– признался.
– Во время акта...
– Какого акта?
– Полового, балда.
– С кем?
– Что с кем?
– Твои стихи наизусть во время полового акта... с кем?..
– Иди ты!..
– истерично заорал поэт.
– Я её люблю... безумно!.. А вы все пошлые люди... Боже, в какому миру я живу? И с кем?..
Я пожал плечами - каждый сходит с ума, как он хочет.
Надо сказать, свадьба готовилась на славу, с купеческим размахом, на все Ветрово. Папа-директор ковровой фабрики и папа-генерал бронетанковых войск - убойная смесь для всеобщего праздника. Было такое впечатление, что в городке одновременно проходят учения танковых соединений и выставка достижений ковровой промышленности среднерусской полосы.
Что подействовало в последнюю секунду на Серова-младшего, не знаю, однако в авто (по пути к священному обряду) он был крайне возбужден, в комнате жениха впал в меланхоличную задумчивость; когда же его подвели к затоптанному коврику, когда задали вопрос, скорее риторический, о том, желает ли он?..