Тарантул
Шрифт:
После окончания школы мы махнули на море. Нас было трое - я, Серов и Антонио. Она была безответно влюблена в моего друга. Сашке всегда требовался человечек, который бы безоговорочно им восхищался. На такую неблагодарную роль я не подходил, а вот девочка Тоня... Антонио... Если бы не она...
Мы летели самолетом Аэрофлота; помню неприятную боль в ушах... Странно, после этого я стал замечать боль в себе, физическую боль. Такого со мной не было до полета.
Тогда я море увидел впервые. Увидел с автобуса - оно мелькало
Кажется, за год в городке ничего не изменилось. Милое, тихое, богобоязненное местечко. Я его люблю - родину не выбирают. Однако вдруг слышу - далекий характерный и знакомый звук. Где-то там, на привокзальной площади. Так лопается шашечка в двести грамм тротила. Что за чертовщина? Что за военные действия в среднерусской полосе?
... Пылала новая торговая палатка, вокруг неё суетились люди, похожие на чечей, без паники, привычно. На зрелище сбивались зеваки - бабки, бомжики, пассажиры. К осветленным весной облакам тянулся грязный шлейф гари. Подкатили милицейский уазик и пожарное авто.
Я покачал головой - поторопился с выводами, друг мой; видимо, и здесь, в медвежьем углу, случились необратимые процессы передела собственности. Значит, жизнь продолжается. Во всем объеме всеобщей капитализации. Хотя не надо торопиться с выводами. Может быть, в палатке лопнула бутыль с маринованными огурцами? Тротиловые огурчики - смертельно полезный продукт для самых изысканных чревоугодников.
Сегодня у меня день встреч и расставаний. Я у очередной двери. Номерок квартиры знакомо выщерблен. И запах на лестничной клетке знаком - запах старого хлама и цепкого оптимизма к жизни.
На пороге женщина. Антонио? Она? Дурнушка - растолстевшая, шумная, жаркая. Тянет с силой вглубь квартиры, слюнявит ухо:
– Что? Не узнал? Вижу, не узнал? Растолстела! Сладкое люблю. Мужа люблю, он дальнобойщик... Проходи... Сюда, на кухоньку... Там мой Ванька, писюка, спит.
Я втискиваюсь в кухню. В лицо - мокрые флажки пеленок.
– Садись, садись, - смеется Антонио.
– Живой, Алешка, живой... Ты бы позвонил... Господи, что я такое говорю, дура набитая такая. Садись же, родненький.
Я опускаюсь на табурет. В приоткрытое окно - первый этаж - кустарник, сухой и оголенный, как провода. Антонио суетится у газовой плиты - чайник шипит днищем на плоском пламени. Потом на стол появляется тяжелая банка с абрикосовым вареньем. Я шумно вздыхаю - меня решили уморить этим вареньем. Антонио всплескивает руками:
– Ой, дура! Мужика чем потчую. Мужику - что покрепче?!
– Нет уж, лучше это.
– А ты и не пил, знаю. И правильно... Вон мой батя, все - помер, царство ему... Сначала мать усладил, а потом и сам, через месяца три, не приведи Господи.
Она говорит много; слишком много говорит и сама это понимает:
– Говорю и говорю, это я, как родила. Говорливая такая.
–
Она покорно исполняет мою просьбу, молчит, ждет. Свистнул чайник, как паровозик на разъезде. По разбитой дороге громыхнул грузовик. Хныкнул ребенок. Женщина подхватилась и убежала к нему.
Из окна тот же вид: спортивная перекладина, детские, почерневшие от времени горки, мусорная мокрая куча; между деревьями на веревке сушится белье.
Когда-то давно мы с Вирджинией сидели здесь, на этой кухоньке; сидели с Веркой, пили вино и наблюдали, как рыхлая женщина с обезображенными болезнью ногами стаскивала с упругой веревки сухое белье. Белье было белым и чистым, как флаги капитуляции.
Вирджиния подняла руку с полным бокалом, Верка подняла руку с ним, она подняла руку, моя первая женщина, и проговорила:
– Смешно... Сухое белье, сухое вино.
Она держала прозрачный бокал перед собой; её незагоревшая остроконечная грудь пружинила из моей рубашки. Она была белая, эта рубашка... Не знаю, как насчет чистоты, но то, что она была белая, я ручаюсь.
– Мой герой писанул! Мокрым не хочет, сухим хочет, - вернулась Антонио.
– Он у меня спокойный. Сама удивляюсь: в кого?.. Только глазки зырк-зырк...
– Как ты на меня, - говорю я.
– Ну, рассказывай.
Антонио страдальчески морщится, заливает кипяток в заварочный чайник и молчит.
Быть может, и права? Неужели мне интересна чужая жизнь, спрашиваю себя. Неужели меня интересует ещё чья-то жизнь помимо своей? У меня ноет брюхо, мне неудобно сидеть на табурете, но почему же тогда вспоминаю чужую жизнь?
Жила-была девочка. Счастливое детство. Белый передничек, отутюженный воротничок, цветы любимой учительнице в первый день осени - девочка хорошо знала code de la rout - "правила движения", точнее, её мама хорошо знала правила поведения в обществе; потом девочка выросла и взбунтовалась - ушла из дома к друзьям; ей было шестнадцать, этой девочке; чуть позже она забеременела - рожать ей было нельзя, это было бы не соблюдением reqles du jeu - "правил игры", которые она обговорила с родителями, потом неудачное замужество за каким-то генералом, работа в школе, затем... Любили мы друг друга? Не знаю, скорее всего это была попытка. Попытка любви, её мгновение.
Когда стоишь в холодном сумрачном подъезде и делаешь шаг из него в жаркий день - этот скорый переход на солнечную сторону ослепляет...
Потом проходит минута, ты привыкаешь к свету и все видишь, все понимаешь, но почему-то радости это не приносит.
Я пью чай с абрикосовым вареньем, прошлогодним, сладким, и слушаю:
– Я так толком и не поняла. Свадьба скромная, точно похороны. Господи, прости, что я такое говорю?.. Грустно как-то. Хотя жених, конечно, ничего солидный такой, умный, лет ему сто, только разделить на два...