Тарен странник

Александер Ллойд

Голос Тарена окреп, и он продолжал уже уверенно:

– Но вот что я увидел еще. Да, я похож на всех, но это только кажется, что люди похожи друг на друга. Они разнятся, как снежинки. Нет двух одинаковых. Ты говорил мне, что тебе не нужно искать Зеркало, потому что знаешь, кто ты: Аннло Велико-Лепный.

Теперь и я знаю, кто я. Слышишь, гончар, я сам и никто другой. Я — Тарен.

Аннло не спешил с ответом.

– Если ты узнал это, – вымолвил он, помолчав, – то, значит, постиг самую важную тайну, какую могло поведать Зеркало. Возможно, оно и впрямь было волшебным.

– Нет там никакого волшебства, – улыбнулся Тарен. – Это был водоем. Самый красивый из всех, что я видел. Но водоем, и не более того.

Теперь улыбка, легкая и все же чуть печальная, не сходила с его лица.

– Сначала, – продолжал он, – я подумал, что Орду подала дурню глупейшую идею, лишь бы отвязаться. Нет, это не так. Она хотела, чтобы я увидел то, что я увидел. Любой ручей, любая лужа подарила бы мне мое отражение, но я не понял бы этого тогда, как понял сейчас.

Тарен вздохнул.

– Что же касается моих родителей, – добавил он, – не всё ли равно, кто они? Никакие узы крови, как бы сильны они ни были, не сравнятся с настоящим родством, родством душ. Я думаю, что все мы родичи, братья и сестры один другому, все дети всех родителей. И я не стану больше искать того, что называется правом рождения. Народ Свободных Коммотов научил меня, что зрелость и честь не даются, а добываются. Даже король Смойт из королевства Кадиффор пытался втолковать мне это, но я не обратил на его слова никакого внимания.

Тарен уже не мог остановиться. Он говорил, говорил, изливая душу.

– Ллонио повторял, что жизнь – это

сеть, сплетенная для лова удачи. Для Хевидда Кузнеца жизнь – это кузница, где выковывается характер. Для Двивач Ткачихи жизнь – ткацкий станок, на котором переплетаются нити судьбы. Каждый из них прав, потому что жизнь – это всё. Но ты, – Тарен встретился глазами с гончаром, – ты открыл мне еще одну, может, самую главную сторону жизни. Это глина, которую надо лепить, придавая ей форму на гончарном круге дней.

Аннло согласно кивнул.

– А ты, Странник, как ты станешь лепить свою глину?

– Я не могу оставаться в Мерин, – ответил Тарен, – хотя и сильно полюбил его. Каер Даллбен ждет меня, как ждал всегда. Жизнь моя там, и я с радостью вернусь туда после такого долгого отсутствия.

Потом они посидели молча все трое – Тарен, Гурджи и Аннло Велико-Лепный. А когда наступил рассвет, Тарен подал руку гончару и пожелал ему всего хорошего.

– И тебе хорошего путешествия, Странник, – закричал Аннло, когда Тарен вскочил в седло и подхватил поводья Мелинласа. – Не забывай нас, как мы не забудем тебя!

– У меня есть меч, который я выковал своими руками, – гордо крикнул в ответ Тарен, – плащ, который я соткал сам, и чаша, которую я слепил. И дружба людей самой прекрасной земли в Прайдене. Никто не смог бы найти больше сокровищ.

Мелинлас нетерпеливо бил землю копытом, и Тарен натянул поводья.

Так Тарен выехал из Коммот Мерин. Гурджи трясся рядом на своем пони. Вдруг Тарену показалось, что он слышит голоса, зовущие его: «Помни нас! Помни-иии!» Он обернулся, но Коммот Мерин остался уже далеко позади и скрылся из виду. От холмов налетел ветер, который нес перед собой целую волну осенних листьев. Ветер дул в сторону дома, в Каер Даллбен. И Тарен, подгоняемый этим попутным ветром, ускорил бег коня.