Татуировка

Воскобойников Валерий Михайлович

О художнике на другой день напомнила родная сестрица Агния.

— Димка, ты на похороны пойдешь? — спросила она чуть задыхаясь. Видимо, слишком быстро поднималась по лестнице в своем редакционном комплексе и не могла отдышаться.

— Какие похороны? Извини, я тут очень занят, ты не могла бы…

— Ты что, некролога не читал?

Сестрица, уж если что ей было надо, становилась назойливой. Однако сейчас голос у нее был такой, как если бы она сообщала о смерти близкого родственника. Но ему и в самом деле было в ту минуту не до чьих-то похорон. С живыми бы управиться.

— Не читал, дорогая, все эти некрологи, мадригалы…

Прости, мне правда некогда.

— Значит, не читал, — подтвердила Агния как бы самой себе упавшим голосом. — Художник Федоров умер. Мы позавчера еще с тобой встретились. Ты что, забыл? У лифта. А после этого он сразу умер. Прямо у меня на глазах.

— То есть, как это — на глазах? — Новость была чересчур внезапной и до Дмитрия дошла не сразу. — Ты это точно знаешь, или тебе кто-то сказал?

— А вот так, я сидела рядом с реанимацией… пока врачи пытались его спасти…

Дмитрию послышалось, что сестра всхлипывает.

— Ничего себе! Он же меня уверял, что здоров!

— Димка, там есть одна деталь… Понимаешь, когда я была в Париже… Ну помнишь, я тебе привет передавала от комиссара…

— Слушай, извини, но вот про Париж не надо, — перебил он. — Мне еще Парижей не хватало. Когда похороны, не знаешь?

— Завтра. В час дня отпевание в Князь-Владимирском соборе, оттуда — на Смоленское. В сегодняшних «Ведомостях» некролог, там все указано. Мы тоже дали сообщение, я сама вчера весь вечер писала. Все-таки была рядом, когда он умирал. Димка, слушай, я, правда, хочу сказать важную вещь. Тогда, в Париже…

— Сестренка, давай про Париж расскажешь потом… Я записал: в тринадцать часов, Князь-Владимирский. Будь.

Самарин положил трубку, так и не дослушав сестру. И даже подумал с досадой, что всегда она с чем-нибудь носится: прежде со своим дворянством, теперь вот с Парижем. Тысячи людей ежегодно бывают в Париже, и никто об этом даже не догадывается, а ей надо, чтобы обязательно узнал каждый!

С НАДГРОБНОЙ РЕЧЬЮ ВЫСТУПИЛ БОМЖ

— Самарин, какого хрена? — Обычно скучный голос заместителя городского прокурора города Зотова звучал сегодня прямо-таки яростно. А позвонил он именно в ту минуту, когда Дмитрий запирал сейф, чтобы мчаться на отпевание художника Федорова в Князь-Владимирский собор.

— А в чем дело, Вячеслав Петрович? — спросил Самарин, мысленно перебирая все свои последние провинности. Их было больше дюжины.

— Это я хочу знать, в чем дело! Он еще спрашивает! На него адвокаты бочку катят за самоуправство, а он девочкой прикидывается! Мигом ко мне со всеми делами по этим, ну, по исчезнувшим парням! Хоть по одному с места стронулся?

— Провел идентификацию…

— И все?

— Вячеслав Петрович, вы же сами знаете, люди задыхаются!

— Так прямо и задыхаются? Во главе с тобой? А у меня тут лежит другая информация, что ты от безделья благотворительностью занялся. Или не от безделья, а, Самарин? Что молчишь? Сколько тебе бабок сунули за это дело? Все! Я сказал, мигом быть у меня.

Заместитель прокурора города Зотов ничем особенным не прославился и не отличился. Его предшественнику пришлось уйти после грандиозного скандала, устроенного в СМИ. Зотов и занял пустующее место. Был он человеком аккуратным, честным и скучным. Взяток, юных соблазнительниц и подозрений в связях с бандитами боялся больше, чем гремучих

змей. Старательно ловил все веяния «сверху», но страшно терялся, если веяний было несколько и они противоречили друг другу. Никакой реальной помощи от него Дмитрий не ждал и время, которое предстояло провести в городской прокуратуре, уже считал потерянным впустую.

Сейчас это казалось особенно обидным, потому что к началу отпевания он и так опаздывал. Хорошо хоть этот ритуал длится долго. Старик, хотя они виделись-то всего дважды, как сейчас говорят, запал ему в душу, и проститься с ним было необходимо. С другой стороны, Дмитрий уже был на нескольких отпеваниях и каждый раз мучался оттого, что совершенно не понимал этого действа. Одно дело, когда друзья и близкие, вспоминая о добрых делах усопшего, с болью в душе произносят короткие речи, а другое — когда сытый равнодушный молодой мужик с бородой и в рясе по много раз повторяет маловразумительные невнятные слова молитв. А может, и не молитв, может, издевательств. Дмитрий как-то раз допрашивал в качестве свидетеля парня из церковного хора, так тот такое порассказал и такое изобразил. В том числе и о том, что они порой поют вместо молитв! Однако что бы в церкви ни делали, все-таки остается душевный долг. И поэтому Дмитрий специально рассчитал время, чтобы попасть к концу церковного прощания. Но теперь он вынужден был мчаться на улицу Якубовича, в городскую прокуратуру.

— Ну, что скажешь? — спросил Зотов, когда Дмитрий, пробившись сквозь пробки на перекрестках, наконец вошел в его кабинет. — Садись. Дела привез? Чего молчишь?

— Дела привез, а если какие адвокаты мной недовольны, так это еще надо посмотреть, кто кем больше недоволен. — И Самарин выложил на стол две объемистые папки. Но Зотов на них только покосился и брезгливо отодвинул в сторону. Не это его тревожило.

— Ты что там наворотил? Почему уголовное дело разваливаешь?

— Какое дело? Не понял.

— Все ты понял. Почему квартиру в отдельное производство заделал? И уже, говорят, поселил в ней кого-то.

Да… Шустры оказались адвокаты у подследственного жулика. Вроде бы не такой уж крупный махинатор, а вот же — удалось пробиться наверх. Еще и двух суток не прошло, а они успели маховик запустить. А может быть, этот мошенник был лишь щупальцем одной из сложных систем, зажавших город.

— Вячеслав Петрович, в квартиру я никого не заселял. — Дмитрий, отчитываясь перед Зотовым, всегда прикидывался простачком-служакой. — Да и как я мог заселить, если эту квартиру фиктивная фирма отняла у заслуженного человека, у самого молодого героя блокады. Сами смотрите. Это я специально захватил, чтоб вас они не подставляли.

И Дмитрий раскрыл ту тонкую папочку, которую положил отдельно. С бумагами, что принес участковый Васильев, и с двумя ксерокопиями из книги «История Петербурга»: мальчик Николай Николаевич на плакате художника Федорова «Все для победы» и другой плакат того же художника — пожилой Николай Николаевич, отработавший на заводе сорок лет. А к ним, как бы в развитие темы, фотография — тот же герой, только в качестве бомжа у помойки, где обнаружили «мясо».

— Неужели мы с вами будем спокойно смотреть, как жулье отнимает жилплощадь у таких людей?! Квартиру я никем не заселял, а в отдельное производство дело выделил, чтобы скорей вернуть ее обманутому владельцу. Кто, кроме нас с вами, его защитит? А если мы не защитим, так кто мы тогда?