Таволга
Шрифт:
Думал он, конечно, и об Инке, молодой жене, что осталась в Степном, и о Фаине. Когда вспоминал о первой жене, становилось немного не по себе. Степан объявил, что уходит, она заплакала. «Нормальный ход», — сказал он, как говорил всегда, когда хотел себя успокоить.
Свежий ветер задувал в кабину, трепал волосы, гнал усталость. С натугой преодолев подъем, машина покатила легко, шурша скатами. Внизу лежал город. В распадках гор еще держался туман. Заводской пруд матово поблескивал.
Степан остановил машину и вышел размяться. Цветов вокруг — множество!
Снятый с тормозов самосвал покатил по накатанной дороге. Каждый изгиб ее был знаком. Вот за этим поворотом однажды чуть не столкнулся с лосихой, а потом едва не опрокинулся. Это было в тот год, когда вернулся из армии и получил новый «газик». За поворотом увидел девушку с корзинкой на плече. Посигналил. Вместо того, чтобы отойти влево, она как-то боком засеменила вправо. Пришлось резко вывернуть руль. Машина чуть не свалилась.
— Ты что кидаешься под колеса! — выскочил он из кабины.
— Только что оглядывалась, никого не было, — оправдывалась она.
— Носит вас черт…
— Подвез бы лучше, устала я.
Подвез и зашел напиться. Кухонька и комнатка. Голубые занавески, голубая скатерть, голубое покрывало среди белых стен и низкого потолка: скромный цвет незабудок на краю прозрачной калужинки с отражением бегущих облаков. Она подала воды. И в глазах ее он увидел цвет незабудок. И тело ее напомнило ломкий стебель этого незатейливого цветка…
«Зря тогда остался», — думал Степан, въезжая в город. Ему хотелось скорее развязаться с машиной, сходить на кладбище, поправить оградку на могиле матери и перед отъездом повидать сына. Но пока сдавал машину да оформлял документы, и день прошел. Успел только завернуть в «Детский мир» и купить заводной грузовик.
— Ты? — Фаина засуетилась.
— Есть будешь?
— Ужинал, — ответил он. — Толик где?
— Бегает.
— Тольку повидать зашел. Погляжу и поеду.
— На чем? Поезд-то ушел.
— Тогда утром…
— Разуйся, ноги-то устали, небось.
Степан молча разулся.
— И по имени не называешь, а когда-то Фиалкой звал.
— Не люблю я тебя. И никогда не любил, даже когда клялся по глупости. Ты не понимаешь этого да никогда и не поймешь. Зашел на парнишку взглянуть.
— Взглянуть, а у него только и разговоров, что о тебе.
— Выдумываешь ты это все, знаю тебя не первый день.
— А ведь жил…
— Не понимал, думал, так надо. Не попадись Инка, и теперь тут сидел бы возле тебя и никогда не узнал бы по-настоящему, что же оно такое.
За окном густели сумерки. Терялась перспектива, предметы
— Тебе хотелось, чтоб я только твой был, — сам не зная зачем, он продолжал обижать ее.
— Да разве ж я тебя держу? А что люблю, так в том не виновата.
Он поморщился:
— Завела: люблю… не виновата…
— Эх, Степан, Степан, Степа… Степушка…
— Ну, будет. — Он вдруг почувствовал сильную усталость и пожалел, что заехал к Фае.
Послышался топот, скрип двери и крик:
— Папка приехал! Мой папка приехал! А Танька говорит: не приедет, а я говорю…
Глазастое существо со шмыгающим носом, в синяках и ссадинах забралось на колени Степана. Он как-то растерялся, а сын посоветовал:
— Ты бороду отпусти, теперь модно.
— Отпущу, если хочешь.
— У нас в садике ежик есть, Саней звать. — Мальчик тормошил за плечо. — А гостинец ты мне привез?
— А как же, — вспомнил Степан. — Это уж в первую степень.
— Эх ты! Вот это хорошо! Как настоящий! Танька будет завидовать. Вырасту большой, на шофера выучусь, как ты, и насажу полный кузов народов!
— Каких народов, глупенький? — улыбается мать.
Улыбка разглаживает немногие морщины, и она ей очень идет.
— Мальчишек всех, не понимаешь, что ли? А ты уже спать собрался?
— Вставать рано мне, — оправдывался Степан.
— Почему не позвала, — Толик укоряет мать, — подольше поговорили бы.
— Где стелить-то? — Она не слушает Толика.
— На диване.
— Как хочешь.
— А я не люблю спать, — сообщает Толик. — Хорошо, если бы все время день был. Сколько можно было бы всего переделать!
Постелив постель, Фаина возвращается на кухню. Степан встает и кладет на стол пачку денег:
— Это вам.
— Не надо. — Фаина пугается, словно деньги совсем могут отгородить от нее Степана. — Не возьму. Нам хватает. Нет-нет!
— Ты лучше подольше не уезжай, — просит Толик. — А то Танька не поверит, что был, врешь — скажет. А лучше взял бы нас с собой в Степное. Возьмешь, а?
— Ладно, ладно, когда-нибудь…
— Пойдем, сынок. — Фаина тащит мальчика за руку.
Он сопротивляется:
— Не поверит Танька-то.
Шуршащая простыня приятно холодит тело. Через щель над дверью падает на потолок полоска света. Слышен скрип половицы и шепот:
— Мамк, а, мамк…
— Чего тебе?
— Он уедет?
— Уедет.
— Утром?
— Утром, утром.
— Разбуди, а то просплю.
— Спи, сынок.
— Будильник завела?
— Завела.
— А ты бы сама попросилась в Степное-то.
— Да спи ты!
Пропала полоска на потолке.
Не спалось. Степан встал, подошел к окну. На дороге кто-то остановился, прикурил. Огонек выхватил из темноты часть лица. Вспомнилось детство и мать у самодельной лампадки, почти не дающей света. Мать читает письмо по слогам: «Ты, Танюша, о себе думай да Степку мне сбереги…» Разбилась семья, словно корчага, упавшая с печи.