Таволга
Шрифт:
Надел Алешка плащ и шляпу, отодвинул заслонку, в печи углей гора. Лицо у Алешки красное, с носа пот каплями падает, по груди ручейком течет. Жарко! Накидал бревешек, задвинул заслонку, наверх пошел, на самую крышу, где котлы выходят. От них трубы к бочкам протянуты, по ним деготь течет.
Стоит Алешка, совсем как дед Антон, в затылке скребет: «Вышел деготь или не вышел? Открывать котел или подождать? А, была не была», — решается, сметает золу с крышки котла, багром сдвигает ее.
Голубой дым в щель вырывается, искра идет — значит, весь деготь вышел. Когда деготь не вышел, дым зеленый и искра не идет. Радуется Алешка, ловит
Валится Алешка на землю, раскидывает руки в стороны, смотрит в небо. А оно разделено на две части — самолет пролетел. Алешка тоже, может быть, когда-нибудь станет летчиком. Летай себе да поглядывай вниз, что там люди поделывают. Кто лес валит, кто сплавляет его, кто смолу курит или деготь гонит — сверху все видно. Много увидишь! Или, как отец, на Север поедет, дома строить там станет. Можно в геологи: сегодня — здесь, завтра — там…
Солнце к лесу клонится. Осман есть просит.
— Подождешь, — Алешка встает и за второй котел принимается.
Хороший хлеб печет бабка Дарья — белый, высокий, пушистый. Режет Алешка ломоть себе, ломоть — Осману. Колокольчик звенит — Скоробей идет, тоже хлеба надо. Алешка ломоть солью посыпает, коню дает. Мясо режет, с Османом делится. Конь жует, Алешка жует; Осман все съел, облизывается, еще просит.
— Мясо надо долго жевать, — советует Алешка, — а так какой толк? Ты жуй.
Обедают, разговоры разговаривают, думы думают.
Ветер в деревьях шумит, листья летят. Утка косяком тянет — вечер скоро. Дегтем пахнет. Из бочек дымок пошел — это жар из бересты деготь выжимает. Течет он по трубам: кап-кап-кап — капли падают в бочку. Алешкин деготь течет.
Бежит конь. Лист шуршит. По бокам лес темный. Рябчики хохлатые спят, косачи краснобровые — хвосты серпом — спят. Глухари бородатые спят. Лоси рогатые дремлют. Бурундук-полосатик в норку забился, тепло ему. Муравьишки спят. Кто не спит теперь? Мыши в траве шуршат. Совы глаза в темноту пучат — когти расправляют. Лиса на промысел вышла. Рысь крадется, зайчика ей охота поймать. Алешка не спит, домой едет. Ему не страшно. Осман при нем — верный друг. Да и огоньки уж видно — поселок скоро. Стучат колеса по камешкам, телега поскрипывает. А в поселке уж знают: Алешка с дегтярки едет. Ваня да Вовик Голощаповы навстречу:
— Алешка приехал!
— Поймали горбача? — Алешка остановил коня.
— Ушел… завтра мы его… Айда с нами? Втроем-то мы…
— Дедушка заболел. Кто деготь гнать будет?
— Тогда возьми нас с собой, а?
— Ладно, подумаю. — Алешка достает клюкву и оделяет братьев. В сторонке Танька скачет на одной ноге:
— Заяц белый, Куда бегал? — Лыки драл. — А куда— Иди сюда, — зовет Алешка.
Танька прискакивает на одной ноге.
— Подставляй карман.
Кармана у Таньки нет. Алешка в подол насыпает ей клюквы.
— Дарья, встречай, работник едет! — кричит старик Хомутов.
— Алексеюшко, свет ты мой, — бабка выбегает за ворота, — приехал? Ах, варнак, неслух…
В избе тепло, светло и пахнет блинами.
— Разувайся да за стол скорей, — дед усмехается в усы. — Промялся?
Он только что вернулся из бани и отдыхает теперь, красный, распаренный и довольный.
— Я ее, Алешка, хворость-то, веником! Задал ей жару!
Дед шутит, бабка подкладывает внуку блины, и всем весело.
После ужина Алешка лезет на полати. Перед глазами дорога. Лес рдеет в золотом дыму. Слышится звук капель… И горячо пахнет дегтем. А за окном из-за гор выходит луна, сияет, как раскаленный поддон, только что вынутый из котла. Как поднимется над крышей, так русалки и выйдут на отмель. Не проспать бы.
— Бабушка, а бабушка, ты меня пораньше…
— Спи, — успокаивает дед Антон, — завтра вместе поедем.
Но Алешка уже не слышит. Он спит.
ПОМОГИ ДРУГОМУ
Когда я был маленьким, часто оставался дома с дедушкой. Мы уходили в лес: то наломать веников, то нарубить черенков для граблей, вил или лопат, то по грибы.
Был у нас рыжий белоногий конь. Рыжка. На нем ездили косить траву и рубить дрова.
Я рано научился ездить верхом. Так рано, что Рыжка меня еще не слушался и возил, куда хотел. Потом мы стали большими друзьями, и он подчинялся мне безропотно.
Рыжка чувствовал мое настроение, и, если я бывал весел, пытался со мною шутить. Приведу его поить к ручью, пьем с ним нос к носу, он подвинет мою голову тихонько, вроде бы: ну, как вода, хороша ли? Я отодвинусь: не мешай.
Иногда мне казалось, что Рыжка меня понимает лучше, чем отец или мать, и я был бы вполне счастлив, если бы мне позволили спать вместе с ним на соломе.
Однажды у Рыжки заболела грудь — говорили, от надсады.
Дедушка собрался в лес за какой-то травой, и я упросил взять меня. Целый день лазали по каким-то скалам, болотам, пробирались вдоль ключей и только к вечеру нашли эту траву.
Хлеб, взятый с собой, был давно съеден. Я устал, а до дома оставалось еще далеко. Повстречался мужик на дороге. По граблям и вилам, привязанным к телеге, было видно, что поехал сено грести. Я стал упрашивать деда, чтобы попросил немного хлеба.
Мужик придержал лошадь. Развязал мешок, вынул каравай, прижал его к груди и резанул ножом поверху. Подал краюху, поглядел на меня и отрезал еще. Дедушка поблагодарил мужика.
Тот ответил: «В лесу так: раздели, что есть, помоги другому» — и поехал дальше.