Таволга
Шрифт:
И отчего нельзя стать невидимкой? Как было бы славно: ходи, никто тебя не замечает, зато ты все видишь и знаешь, что делается вокруг.
А если прийти рано утром, когда еще почти темно, глухарь не увидит, ведь именно так делают настоящие охотники.
Я вернулся, кое-как скоротал день и лег рано в постель, стараясь не выдать умысла.
— Ишь, упластался за день-то, хоть за ноги тащи. — Бабушка поправила одеяло, задула керосиновую лампу и легла.
А я укрылся с головой и не сомкнул глаз — все виделись чудесные птицы.
Когда петух во дворе пропел второй
Теперь оно в руках. Сердцу тесно. Шарю на припечке припасенный заранее патрон, задеваю — он падает. Внутри замирает — все пропало! Но никто не проснулся.
Выбираюсь из дома. Вставляю в магазин патрон — теплый, пахнущий печеным яйцом, кошмой и еще чем-то очень домашним. Бегу. Хрустит под ногами взломанная дневным роспуском дорога. По краям ее темная шпалера елей. Тихо так, что собственное дыхание, кажется, слышно далеко в лунном лесу.
Что-то непонятное движется впереди. С содроганием подхожу ближе — с дороги срывается заяц. Потом приходилось видеть лунной ночью зайцев, и, хотя уже имел опыт, странным казалось зрелище: сам незаметен, а видна тень.
Я пробирался по лесу и трясся, как овечий хвост, но обратно не повернул: желание увидеть поющего глухаря пересилило страх.
И я услышал его песню. И узнал, потому что ее ни с чем спутать нельзя.
Глухарь токовал. Я стал подбегать, следуя собственным заключениям, когда можно двигаться, когда надо стоять.
Оказалось, глухарь поет намного тише, чем предполагалось, и слышно его всего шагов на полтораста. На пути оказался сугроб и пришлось лезть через него. Схваченная морозцем корка не выдержала тяжести и рухнула. Глухарь взлетел с земли, совсем недалеко от меня.
Та ночь была холодной, я чуть не отморозил пальцы, сжимая ружье, но не заметил этого — так велико было волнение. И радости было много: сам выследил глухаря и услышал его песню.
С тех пор ночного леса боялся все меньше и меньше и, случалось, один ночевал в стогу или избушке.
РЯБЧИКИ
Рябчик похож на маленького глухаря. Перья на его спинке очень напоминают глухариные. И бородка есть, и лапки бахромчатые, и бровки красные весной. Вот только грудь усыпана рыжеватыми перьями, а у глухаря она зеленая. Где водится глухарь, там есть и рябчик, хотя, где живет рябчик, глухаря может не быть.
Рябчик смекалист и хитер. Взлетит и перед посадкой свернет в сторону так, будто растает.
Очень интересно наблюдать, когда он идет по какой-нибудь валежине, принимает разные позы, бодрится и все поглядывает по сторонам. Если заметит опасность, ловко удерет, забегая за пни и деревья. Выглянет осторожно и опять побежит.
Рябчонок
Покос. Росистое утро. Костер-дымокур. Мы идем с дедушкой кромкой густого ельника. Дедушка останавливается и знаком приглашает в ельник. Там под старой елью, опустившей ветви до земли, показывает гнездо. В нем сухие травинки, листья и перышки, а сверху крапчатые яички.
— Кто их снес? — спрашиваю.
— Лесная курочка — рябушка.
— А где она?
— Где-нибудь тут, смотрит за нами. Ну, пошли, а то остынут и пропадет кладка.
Весь день я думал о лесной курочке, о том, что, когда выведутся цыплята, соберу их в корзиночку, принесу домой и стану кормить. Мне так хотелось увидеть курочку, что я отправился к гнезду один. Шел, прячась за деревьями, а потом полз. Впереди мелькнуло. Долго лежал, не шевелясь. Качнулась травинка, и тут увидел курочку. Она подняла лапу, чтобы сделать шаг, но не сделала, а как бы застыла, вытянув шею и повернув голову. И вдруг пропала. Куда подевалась, я не знал, хотя не отрывал глаз, разве что мигал изредка. Продолжал лежать, словно оглохнув и онемев. Очнулся оттого, что жгло шею. Провел рукой, и ладонь покраснела. На лице тоже подавил немало комаров.
Дед, увидев меня, хохотал:
— Сладкий ты, видно, ишь как они на тебя напустились. А меня хоть бы один попробовал. Старых-то и комары не любят.
На другое утро в гнезде осталась только скорлупа. Возвращаясь, я был испуган. Из травы с треском вылетела курочка и, поднявшись невысоко, вдруг свернулась и упала комом. Показалось, она подбита, и я решил ее подобрать. Но курочка не далась, взлетела теперь повыше и пролетела подальше, снова упала, затем поднялась и скрылась в лесу.
Я прибежал к костру и рассказал дедушке о том, что цыплят в гнезде нет, а курочка, видно, ранена.
— Отводит, — ответил дедушка. — У них все так: застигнешь — ну и почнет кувыркаться да все дальше, дальше, а цыплята в траве прижухнут.
— Пойду, поймаю их, — загорелся я.
— Не возьмешь. Порх-порх — и нет их.
Дедушка говорил о том, что птиц теперь не стоит тревожить, пусть тело наедают, что теперь утка, кулик, валешень (так он называл вальдшнепа), косач и всякая другая птица детей вываживает, и беспокоить ее нельзя. Тетеревов дед называл косачами, а тетерок, копалух и глухарей одним словом — копалье.
— Вот погоди, через месяц-другой рябчика по ключам нарастет множество, а косача, а копалья-то что будет!
Птенцы растут быстро и долго держатся вместе. Когда выводков много и они не распуганы, можно увидеть на кормежке несколько семей вместе. Как-то в августе мне удалось увидеть на выкошенной поляне десятка три птиц, но это было давно. Теперь и один неразбитый выводок — редкость.
ДЕДУШКИНА СУМКА