Тайфун
Шрифт:
Так и сделали. Накрыли стол в своей комнате и позвали хозяйку. Старушка с радостью приняла приглашение. Увидев на столе горы черешни и абрикосов, пожурила их:
– Зачем было тратиться. У меня в саду свои пропадают, некому собирать. Так что вы не стесняйтесь, рвите, ешьте.
Когда Аркадий Борисович взялся за бутылку с вином, бабуля вдруг попросила налить ей водки.
– Мне лучше беленькой, касатик. От вина только изжога да в туалет по малой нужде бегать...
Хорошо, что он догадался прихватить и бутылку водки.
Оксана то ли из стеснительности, то ли действительно предпочитала вино, пила "Мускат".
Старушка захмелела после первой же рюмки и, уставшая за день, стала дремать за столом. Однако,
– Да что ты, родимая, я ещё вон и ветчинки не попробовала. Правда, зубы мои не дюже крепкие, хоть и железные, но кусочек я одолею.
– И к Аркадию Борисовичу.
– Налей еще, касатик.
Следователь выполнил просьбу. Бабуля выпила и, ожившись, начала рассказывать, какой была бедовой в молодости, и сколько было у неё поклонников.
– ... Я долго выбирала. А выбрала, да не того, - старушка жалостливо сжала морщинистые губы.
– Мужичишка только с виду был орел, а в постели и по хозяйству - петушок затюканный. Грешница я, прости меня Господи, изменяла ему. Может, от того он рано и сгинул. Теперь вот молюсь, не знаю, отпустит ли Боженька мои грехи.
– Обязательно отпустит, - весело заверил старушку Аркадий Борисович. Да и как не отпустить, коль он сам виноват, подсунул вам вместо орла петушка.
– Ито правда, - согласилась старушка и, с трудом прожевав кусочек ветчины, поблагодарила постояльцев: - Дай вам Бог счастья. Добрые вы люди, хорошая пара. Гляжу вот на вас и слезы на глаза наворачиваются - завидую, старая перечница: оба красивые, представительные и все у вас как у людей. А я век прожила и нечего хорошего вспомнить. Много мужиков было, а ни одного не любила... Срамота одна да и только. А вы любите друг друга, наслаждайтесь, пока молоды. Не успеете оглянуться, как станете такими, как я - старыми, немощными. И ничего уже не будет хотеться, ничто, разве вот кроме рюмки, не станет радовать.
– Она, пошатываясь, поднялась, ещё раз поблагодарила, и Оксана проводила старушку на её половину, помогла раздеться и уложила на широкую кровать, на которой долгие годы проспала она с нелюбимым мужем, не доставлявшим ей ни душевной радости, ни супружеского удовлетворения.
– Занятная старушка, - сделал вывод Аркадий Борисович.
– И несчастная, - дополнила Оксана.
– Ну, если характеризовать её сегодняшнее положение, то да - она стара и немощна, - возразил Аркадий Борисович.
– А если вернуться в прошлое, то не так уж плохо прожила она свою жизнь.
– Все равно мне её жаль. Что было, то прошло. А теперь?.. Воспоминаниями счастлив не станешь. Я её понимаю, хотя моя жизнь сложилась совсем по-иному.
– Она внимательно посмотрела на Аркадия Борисовича, как бы спрашивая: "Ты желаешь услышать мою исповедь?"
– Продолжай, я с интересом слушаю, - подтвердил следователь.
– Еще в школьные годы я мечтала быстрее вырасти и выйти замуж, - с грустью в голосе заговорила Оксана.
– Нас было пятеро у родителей. Мать часто болела, и многие домашние работы с детских лет лежали на моих плечах - и готовила, и стирала, и нянчила младших, и занималась уборкой. А отец любил выпить и не особенно церемонился со мной: чуть что не так подзатыльник. Потому и рвалась из дому. Училась, правда, хорошо, и как отец ни возражал, после десятилетки уехала в Киев, поступила на бухгалтерские курсы. Там познакомилась с курсантом милицейской школы Владиком Раполенко. Говорят, первая любовь самая, самая - сильная и незабываемая. Наверное, так оно и есть. Во всяком случае, Владика я никогда не забуду. Мы договорились, как только он окончит школу, пожениться. Ему оставалось учиться год. Я уехала я Южно-Сахалинск, куда и он обещал попросить направление. Но его послали в Чечню, и там он погиб.
– Оксана подошла к столу и налила полный фужер вина. Отпила половину молча.
– Извини, - прошептала виновато.
–
– Нет. Мне очень интересно. Продолжай.
– Эдик тоже мне понравился. Не так, как Владик, но он был такой представительный, уравновешенный. За ним, казалось, я буду как за каменной стеной. И он, хотя и не делал открыто предложение, намекал, что не плохо бы уехать на Украину, а лучше всего в Крым, купить там домик и обустраивать свое гнездышко. Словно догадался о моем желании. И вдруг как обухом по голове это предложение: похитить два миллиона.
– Оксана допила вино.
– Я никогда не пошла бы на это, если бы не видела как обворовывают народ и государство новоявленные бизнесмены. В родном городе в магазинах на полках только тухлая навага да ржавая селедка, а красная рыба, икра и крабы идут за границу за доллары. Рабочим по полгода зарплату не платят, а сами раскатывают по европейским курортам, строят на Канарах виллы, дворцы. Я ненавидела эту алчную мразь. Они, словно волки в овечьей стае, хватали и рвали без разбора не потому, что голодны, а от жадности, от тупости. И Эдик уговорил меня наказать их...
– Она глубоко вздохнула, помолчала и продолжила: - Не подумай, что я хочу разжалобить тебя. Нет. В твоих глазах и глазах моих бывших сотрудников я выгляжу такой же хищницей, как и те, кого осуждаю.
– Ну, зачем ты так, Оксана...
– Не возражай, я знаю. Но дело не в этом. Вот бабуля говорила тут о своем замужестве. И я рассказала тебе о своем сокровенном желании выйти замуж. Теперь это уже, наверное, останется неосуществимой мечтой.
– Он снова хотел возразить, но Оксана остановила его, подняв руку.
– Разреши мне высказаться до конца.
– Лет пять мне влепят. А в тюрьме, знаю, годы длинные. Да и кто потом позарится на судимую - разве подберет какой-нибудь пьяница или бомж. А за такого я и сама не пойду. Так вот, - у меня к тебе единственная просьба: мы с тобой фиктивные муж и жена.
– Покусала губу, помолчала. Опустив глаза, робко попросила: - Осуществи мою мечту хотя бы на эти двое суток, пока мы изображаем здесь влюбленную пару, - стань настоящим, реальным мужем.
– Ты требуешь невозможного, - посуровел Аркадий Борисович, уже раскаиваясь, что затеял этот ужин с выпивкой: хотел хозяйку убедить, что они не прелюбодеи, не случайные знакомые, решившие под видом отдыхающих утолить свою страсть. А дело вон куда повернулось.
– Да и что дадут тебе эти двое суток? Горькие воспоминания.
– Почему же горькие? Ты мне нравишься, и твое случайное прикосновение обжигает меня будто огнем... Поверь, я не распущенная женщина, ты будешь третьим мужчиной, кому я отдамся с радостью. И это, возможно, будут лучшие дни моей жизни.
Она пошла к нему, протягивая для объятия руки. Он отстранил их.
– Нет, Оксана. Не забывай, что я с тобой здесь по долгу службы.
– Ты трусишь? Но никто не узнает...
– Я не трушу. И дело не в том, что кто-то узнает. Будем знать мы с тобой. Возможно, у тебя останутся приятные воспоминания, а меня будет мучить совесть - воспользовался своим служебным положением. Встреться мы с тобою здесь действительно отдыхающими, я не стал бы церемониться. А теперь - извини. Ты пьяна. Ложись спать.
– И он стал убирать со стола. Видел, как на глазах у женщины навернулись слезы обиды, как до крови прикусила она губу, но утешать не стал, напустив на себя ещё большую строгость.
Оксана, постояв немного, круто повернулась и, с ожесточением сбросив с кровати покрывало, стала раздеваться. Небрежно швырнула платье на спинку стула.
Аркадий Борисович отнес остатки еды в холодильник, вымыл посуду. Делал все не торопясь, выжидая, чтобы уснула Оксана. Разулся в коридоре и вошел в комнату неслышно. Снял брюки, собираясь нырнуть в постель.
– У меня спина горит, - неожиданно раздался позади голос Оксаны. Видать все-таки обгорела на солнце. Будь любезен, смажь одеколоном.