Тайга
Шрифт:
Про черемшу я только слышал. Пробовать не доводилось. Но это я оставил при себе. Послушно рубанул по стеблю камыша. Нож прошел, как по маслу, развалил добычу на две половины, врубился в землю.
— Молодец, — похвалил Эдик и полез снова в воду.
Я выдернул лезвие, провел по нему пальцем. Шикарная штука. Мечта!
— Мих, ты чего застрял? Иди сюда.
— Иду. — И я полез в воду.
Дальше пришлось работать без остановки. Эдик копал. Я рубил, промывал, складировал. Рогоза было много, корни у него оказались большие, толстые, разляпистые. В ведро
А потом… Потом случилось то, к чему я подспудно был готов.
— Мих, — голос Эдика сначала дрогнул, тут же стал глухим, сдавленным, — иди сюда.
Сердце у меня бухнуло и замерло. Я всеми фибрами души почувствовал, что ничего хорошего сейчас не увижу. Спросил:
— Что там?
И замер, боясь услышать ответ.
— Иди, — повторил Эдик. — Срочно.
Мне едва удалось подавить желание перекреститься, так стало страшно. Черт, я никогда не был особо верующим, а тут… Ноги сами зашли в воду. Глаза все видели в резком, почти контрастном свете. Я влез в камыши, раздвинул их руками, углядел чуть сбоку Эдика и пошел, прощупывая сапогами дно, чтобы не подвернуть лодыжку в ямке.
Чем ближе, тем сложнее было идти. Последний шаг дался с огромным трудом. Эдик мне молча кивнул, посторонился, сказал:
— Смотри.
Я отодвинул еще пяток камышей, наклонил и увидел. Тут уж не смог сдержать облегченного вздоха. На отмели, между растений лежал совсем не труп. Нет, эта вещь наверняка принадлежала пропавшему Генке. Только была не им самим.
— Штормовка, — подтвердил мои мысли Эдик, — Генкина. Точно.
— Ты трогал, — спросил я. И услышал, что голос мой от волнения тоже стал сиплым.
— Нет, — ответил он. — Я не стал без тебя.
— Надо вытаскивать.
Я сделал еще шаг, нагнулся, свернул промокшую ткань так, чтобы из нее ничего не выпало, поднял, удивился:
— Тяжелая. Интересно, что там?
— Тащи на берег, — сказал Эдик, — посмотрим.
Обратно мы шли куда быстрее. Не глядя на воду, льющуюся в сапоги, не замечая ям. Слишком хотелось выбраться из озера.
Куртку на землю я опускать не стал. Отнес чуть дальше, бережно положил на траву. Распрямился и отступил, давая Эдику возможность действовать самому.
Он принял правила игры и опустился на колени. Пальцы его подрагивали. В полной тишине парень ощупал штормовку, проверил карманы, выкладывая находки одну за другой: фонарик, нож, две банки тушенки… Здесь было все, что взял с собой Генка. Все, кроме онгона и карты.
Эдик судорожно сглотнул, оттянул ворот майки, словно тот мог его душить, бессильно уселся на пятки. После паузы проговорил:
— Сдается мне, что Гена давно кормит раков…
Я совершенно непоследовательно вспомнил про холодные ключи, зачем-то спросил:
— Здесь есть раки?
Эдик вздрогнул, уставился на меня совершенно бессмысленным взглядом. Проговорил:
— Что? — наморщил лоб. — Не знаю, вряд ли. Просто, так
Он мог бы этого и не объяснять. Я и сам думал о том же. Нет лучше места, чтобы спрятать чей-то труп.
— Концы в воду, — вырвалось у меня банальное.
Эдик кивнул, как завороженный, повторил:
— И концы в воду.
Все остальное было, как в тумане. Мы совсем забыли про рогоз, про ведро, про нож. Забыли про свои куртки. Все это напрочь выветрилось из головы. Эдик осторожно сложил в Генкину штормовку все найденные вещи, бережно завернул. Потом поднял и понес, как младенца.
Лицо у него было потерянным. Глаза жалобными, взгляд беспомощным. И я понимал в чем дело. Сейчас парню предстояло самое страшное объяснение — его ждала Зиночка. Ему предстояло решить, что и как ей сказать. Мысль об этом была невыносима.
Я ощущал душевную боль Эдика почти физически. Он прошел еще несколько шагов, потом словно споткнулся, обернулся. Сказал:
— Я не могу. Давай, просто выкинем обратно? Сделаем вид, что ничего не находили.
Это решение было самым простым. Самым легким. Самым неправильным. Имело оно самое банальное название — малодушие. Эдик это тоже понимал. Никак не мог решиться, искал у меня поддержки.
И не нашел.
— Нет, — отрезал я, — так нельзя. Любой человек имеет право знать правду. Мы должны показать ребятам это.
Я ткнул пальцем в куртку, почему-то не решаясь назвать ее.
— Разве лучше, что Генку считают предателем? Не известно, что для Зиночки больнее.
Он кивнул, опустил глаза и пошел вперед, как на эшафот.
Не знаю, как так вышло, то ли сработала коллективная интуиция. То ли совпали обстоятельства, но вся компания встречала нас возле костра. Пыхтел котелок. Рядом пускал пар разгоряченный чайник. Коля ворошил палкой уголья.
— Пришли, — обрадовалась было Зиночка.
Но тут же узнала, потухла, пошатнулась. Спросила еле слышно:
— Что это?
Эдик молча нагнулся, опустил свою ношу. Так же беззвучно ее развернул и отошел.
Наташа охнула:
— Миш, что это значит?
— Нашли в камышах, — ответил я.
Зиночка опустилась на землю. Пальцы ее поочередно брали нож, фонарик, ощупывали предметы.
— Здесь все? — спросил тихонько Тоха.
Эдик кивнул. Он не отрывал глаз от девушки. Каждое ее движение отдавалось на его лице болью.
— Кроме золота, — ответил я.
— А карта?
— Карты тоже нет.
И тут Зиночка зарыдала. Обреченно, без единого звука. Эдик ринулся к ней, подхватил подмышки, поднял на ноги. Приказал:
— Погоди рыдать, — он притянул девушку к себе, обнял, прижался щекой к макушке.
Зиночка в его руках оказалось совсем крохотной. Сам Эдик невероятным образом преобразился. Стал сильным, мудрым, уверенным. Куда-то девались и его растерянность, и неловкость.
— Кто знает, что там было? — продолжал он. — Сама же помнишь, в ту ночь всех опоили. А под клофелином, что только человеку не причудится! Ушел куда-то, а куртку выкинул по пути. Делов-то.