Тайга
Шрифт:
— В тайге.
Изнутри палатка была такой же убогой, как и снаружи. Точнее, убогой для меня человека, избалованного технологиями двадцать первого века, привыкшего совсем к другим материалам, выросшего в комфорте. Наташу все это, вероятно, устраивало абсолютно.
Я опустился на спальный мешок, огляделся. У входа стояли две пары резиновых сапог — мужские и женские, зачуханные кеды. Один на другом громоздились два брезентовых рюкзака. За ними притулилась гитара с красным бантом на
Рука потянулась, открыла обложку. Там было написано — «Пармская обитель» Стендаль. Ни автор, ни название не говорили мне ровным счетом ничего. Я перелистнул десяток страниц и наткнулся на блеклую картинку, где дама в высоком парике и кринолине садилась в нарядную карету. Стало понятно, что книга эта вовсе не Мишанина. Скорее, вообще не мужская. И, значит, мне вряд ли будет интересна.
За бортом моего убежища послышались шепотки, шорох. Я захлопнул книгу, уселся прямо и стал ждать гостей.
Наташа возникла в проеме палатки почти сразу. Встала на четвереньках, глянула на меня подозрительно, потянулась к рюкзакам, вытащила нижний, пихнула ко мне. Сказала:
— Миш, хватит сидеть, одевайся, здесь твои вещи.
Я у нее спросил, чисто чтобы поддержать разговор:
— А гитара чья? Тоже моя?
— Гитара? — она аж фыркнула. — С чего бы это? Ты в жизни не играл. Это моя.
Я посмотрел на ее руки с коротко остриженными ногтями, на длинные пальцы и вдруг поверил, что девушка мне не врет. Что говорит одну лишь правду. С самого начала. С первой встречи. С первого взгляда. Что все это не мираж, не морок, не глюк. И уж совершенно точно не розыгрыш.
Стало тошно. Стало так хреново, хоть волком вой. Неужели вся прошлая жизнь: учеба, родители, работа, квартира, пусть и в ипотеку, но все же… Наташа… Неужели, все что было со мной до этого, осталось где-то далеко? И тут меня прошибло, точно током. Осталось? Да оно еще не началось! У меня мать семьдесят второго! До рождения того Мишани, которым я был в прошлой жизни ни много, ни мало двадцать лет. К тому времени, когда туда доползу в этом теле, я стану натуральным старпером. Ох, блин! За что?
Не знаю, что случилось с моим лицом, только Наташа всерьез встревожилась:
— Миш, ты что? Совсем плохо? Голова болит? Давай попросим Эдика, пусть посмотрит?
— Эдик? — проронил я не сильно задумываясь. — А он врач?
— Нет, — она помотала головой, — ну, то есть не совсем, ветеринар он, будущий. Но это не важно. Он очень умный. Он все знает. Правда-правда!
Она обернулась к выходу, чтобы бежать за подмогой. Но я не дал, схватил за запястье. Почти простонал:
— Погоди. Сейчас точно семьдесят третий? Не врешь?
— Миш! — Наташа охнула, осела на пол, прижала руки
Я покачал головой, сморщился от боли, приложил вновь руку к затылку.
— Не помню.
Мне не нужно было даже врать. Я не помнил ничего из жизни этого чужого мне Михи, в чье тело меня занесло. Не знал, и знать не мог.
Вид у Наташи стал совсем беспомощный.
— Миша, как же так? А что теперь делать-то?
Я пожал плечами, честно сказал:
— Не знаю.
Вещи в рюкзаке были чужие, но вполне понятные: две футболки, байковая рубашка в клетку, спортивные штаны, синяя кофта с воротом на молнии. В памяти всплыло диковинное слово «Олимпийка», слышанное когда-то в разговоре предков. А еще там были зелено-коричневые брюки из грубой ткани, майка, смена белья и шерстяные носки ручной вязки. На носках под резинкой кто-то любовно вывязал имя — Миша.
Вещи, кроме белья, были надеванные. Я вздохнул, засунул лишнее обратно в рюкзак, себе оставил футболку, штаны и теплую рубашку. Не ходить же голяком?
Наташа ждала снаружи. Удивительно деликатная оказалась девушка. Мешать не стала. Навязывать свое общество тоже. Я натянул шмотье, поправил, чтоб не было вкривь и вкось, из обуви выбрал кеды. Все равно ничего другого не предложили.
Удивительно, но на этом тулове вещи сидели, как родные. Хотя, почему удивительно? Для него они родными и были. Это мне все вокруг казалось чужим. А тому Мише, что жил в этой оболочке до меня… Я вздохнул, выполз наружу, поднялся на ноги. Наташа тут же схватила меня за ладонь, потянула за собой. Зашептала:
— Миш, идем. Я с Эдиком договорилась. Он твою голову посмотрит.
Я не стал сопротивляться. Если на затылке рана, то ее на самом деле нужно обработать и поскорее.
Народ на поляне рассосался, растворился в неизвестности. Грустная незнакомка подбирала разбросанный скарб. В серебристом тазике горкой лежала рыба, уже обмытая от грязи.
Эдик ждал меня возле навеса. Сидел на чурбаке. В руках у него была аптечка. Коричневая и защелкой на боку. Мы с дедом в такую прятали разную секретную мелочевку. Я вспомнил про деда и расстроился, доведется ли еще увидеться? И тут же расстроился еще сильнее. Даже если доведется, что я скажу ему при встрече? Здравствуй, я твой внук? Тьфу…
Рыжий парень не отрываясь следил за незнакомкой. Глаза у него были мечтательными, счастливыми. Нас он не замечал в упор. Наташе даже пришлось его одернуть, крикнуть в самое ухо:
— Эдик, очнись, я Мишу привела.
Парень встрепенулся, перевел взгляд, сначала смутился, потом нахмурился. Был он какой-то неуклюжий, несуразный. Долговязый, с длинными руками, светло-рыжий, весь покрытый конопушками. Его почти прозрачные голубые глаза обрамляли пушистые бесцветные ресницы.