Тебе конец, хапуга!

Казанцев Кирилл

Командир группы захвата выключил телефон и сунул его в карман.

– Значит, так, бойцы. Время наше еще не вышло, а потому определяемся на отдых прямо здесь. Быть в полной бо… – Что-то странное и одновременно знакомое, тревожное послышалось капитану, он даже замолчал, надеясь – ему это померещилось.

Но нет. Неподалеку от райотдела явственно проступил звук мотоциклетного двигателя. Насторожились и бойцы. Кое-кто даже потянулся за автоматом. Капитан стоял напротив стеклянной стены холла и, не веря своим глазам, смотрел на стоянку.

К микроавтобусу

неторопливо вырулил тот самый черный, поблескивающий никелем и лаком мотоцикл. Вот только щитки его были густо забрызганы подсохшей грязью. Мужчина в наглухо застегнутой кожанке и шлеме с тонированным забралом неспешно слез с мотоцикла, по-хозяйски поставил его на подножку, поигрывая ключами, взошел на крыльцо и толкнул стеклянную дверь.

С четверть минуты все смотрели на это явление. По логике, первым должен был среагировать командир. Но капитан не находил слов. А противоречивые мысли спутались, сплелись в голове так тесно, что вообще лишились всякой логической последовательности. Ларин снял шлем.

– Ни х… себе, – само собой вырвалось у капитана.

– К сожалению, это я.

Командир группы спецназа мгновенно узнал линейного продюсера съемочной группы – того самого, который нанимал его бойцов для участия в съемках фильма, того, который сам оказался под пулеметным обстрелом и потому никоим образом не мог быть пулеметчиком.

– Извините, мужики, но так уж получилось. Если бы вы по-человечески подошли, представились, что полиция, то – никаких бы недоразумений. А я после того, как в нас стреляли боевыми, сильно нервным стал, от любой тени шарахаюсь. К тому же мне крупную сумму денег привезли для расчета с группой, вот я и подумал, что бандюганы какие-то пожаловали. Ну а дальше вы все сами знаете.

Ситуация для бойцов спецназа мгновенно прояснилась. Логическая цепочка замкнулась. Они уставились на своего командира. Мол, ты же над нами поставлен, чтобы думать и приказы отдавать.

Капитан откашлялся.

– Мы вроде на «ты» были.

– Почему были? Мы и сейчас на «ты», капитан.

– Ты что, мигалок не видел? Какие у бандюганов мигалки?

– Мигалки потом проявились, когда я уже в азарт вошел. Я же не только продюсер, но и неплохой каскадер.

– Знаю, видел, – подтвердил капитан.

– Это уже потом в лесу я задумался. Конечно, в нашей стране любой мигалки может нацепить. Но все же решил, что это не тот случай. Вернулся, проследил куда вы направились; вижу, менты настоящие. Вот и зашел. Так что за мной грех только один имеется – правила дорожного движения нарушил. Завидев мигалки, должен был вправо принять и остановиться. А я вместо этого бутафорскую гранату кинул. Подарить парочку на память? – Андрей запустил руки в карманы и вытащил две матово поблескивающие зеленой краской рифленые лимонки. – Как настоящие, а ведь картон картоном.

Несмотря на драматизм ситуации, капитан нерешительно хохотнул и, подойдя к Ларину, приобнял его за плечо. Рассмеялись и бойцы.

– Как-нибудь, когда я и вы освободимся, я всем пиво проставлю. Вот

тогда и посмеемся, – пообещал Андрей.

* * *

Противно запиликал мобильник. Роман Мандрыкин вздрогнул и проснулся. Открыть глаза не было сил – опухшие веки, казалось, налились свинцом. Все выпитое за вчерашний вечер и ночь мучительно отозвалось в организме заместителя главы дорожно-строительного холдинга по связям с общественностью. Память нерешительно подсказывала, что сигнал у мобильника какой-то неправильный, не такой, как был раньше. Мандрыкин заворочался, махнул рукой, ориентируясь закрытыми глазами на звук. Ладонь коснулась телефонной трубки, почему-то висевшей у него над головой. Мобильник со стуком упал на пол.

В нормальном состоянии заместитель Пефтиева, конечно же, удивился бы, почему это вдруг верещащие мобильники разлетались и их можно сбить ударом ладони, как бабочку. Но после вчерашнего мозг отказывался мыслить логически. Было достаточно того, что трубка исчезла и перестала верещать.

Мандрыкин, подавив позыв рвоты, приготовился заснуть. Но ненавистный мобильник почему-то вновь воспарил и навязчивым комаром запиликал возле самого уха.

– Да вашу мать… туды растак… – принялся невнятно ругаться Роман.

Кто-то похлопал его по плечу, и прозвучал вкрадчивый голос Пефтиева.

– Продирай глаза, Романчик. Вставай, тебя ждут великие дела.

Мандрыкин, сделав над собой усилие, продрал глаза, отбросил плед и опустил ноги на пол. Только сейчас он определил, где находится. Под ним был кожаный диван, стоявший в холле дома отдыха. Спал он без подушки, накрывшись колючим пледом. Как, когда и где он снял брюки – не помнил, во всяком случае, теперь на нем были только пуловер, рубашка с галстуком, трусы в розовые цветочки и светлые носки.

– Ты хоть меня узнаешь? – Пефтиев присел на корточки и поводил ладонью перед глазами Мандрыкина.

– Как можно, Владлен Николаевич? Я вас всегда помню. А вот себя, боюсь, и не узнаю, если в зеркало гляну.

– Меньше пить вчера надо было, – бодро произнес Пефтиев.

Мандрыкин в душе позавидовал ему. У главы холдинга имелось недостижимое для него преимущество: после любого застолья, после любого количества выпитого наутро Владлен Николаевич неизменно оказывался безукоризненно подтянут, трезв и адекватен, словно бы слова «похмелье» вовсе не существовало в его словаре.

– А киношники где? На съемки уехали? – выдавил из себя Мандрыкин.

– Дрыхнут еще.

– Я ничего такого вчера не натворил? – осторожно поинтересовался Роман.

– Если не считать того, что пытался Аську за задницу щипать и при этом глупо хихикал, то все в порядке.

– Я?! Аську? За задницу? Ужас какой… И зачем это мне надо?

– А вот это ты уж у себя спроси.

Роман, поблагодарив ангела-хранителя за то, что он не пытался приставать вчера к самому Пефтиеву, нашел в себе силы подняться и стал неуклюже одеваться. Оказалось, что брюки он постелил вчера вместо простыни.