Тебя одну

Тодорова Елена

Влетаю в гримерку, словно меня туда кто-то зашвырнул. Пока проношу свое распаленное тело через задушенное духами и декоративной косметикой помещение, шпильки звонко отбивают истеричную мелодию.

Впечатываюсь бедрами в спинку пустующего кресла. Пальцы цепляются за нее как за спасательный круг. Изо всех сил пытаюсь удерживать равновесие, но это кажется невыполнимым — тело бьет лихорадочная дрожь.

В груди горит. Катастрофически не хватает воздуха — железная рука прошлого беспощадно сдавливает горло. Вот-вот задохнусь.

Девчонки дружно сливают

на меня любопытные взгляды.

— Ты чего? — лениво протягивает самая эффектная из труппы, высокая темнокожая танцовщица с необычным именем Фрида. — Призрака увидела?

Господи… Знала бы она, как близка к истине…

Я все еще не могу поверить, что Фильфиневич здесь.

Но чувства, что вырвались на свободу, когда я его увидела, и последующий эмоциональный взрыв подтверждают: мы снова в одной реальности.

— Дайте ей воды, — распоряжается миниатюрная, но фигуристая красотка с вытравленными до платиновой белизны волосами. — Первое выступление всем дается тяжело.

По тому, как сразу несколько девочек бросаются выполнять ее просьбу, понимаю, что именно Аврора в этом паноптикуме главная. После Мадам, конечно.

Выпрямив спину, с некоторым раздражением принимаю стакан от вечно сияющей улыбкой Миры — шикарной рыжеволосой прелестницы с бесконечным запасом оптимизма. Не представляю, как смогу сделать хоть глоток, но требуется совсем немного усилий, чтобы вода проникла внутрь, смягчила застрявший в горле ком и ослабила напряжение.

Бабушка всегда говорила, что в моменты сильных переживаний нужно пить воду. Вода смывает все — боль, страх, слезы. Возвращает равновесие.

«Забыла об этом», — признаю я с грустью.

— Ами, — выдыхает Мира на удивление ласково.

Учитывая, что это всего вторая наша встреча, это кажется странным. Но еще больший шок вызывают… объятия.

Меня вечность никто не обнимал.

Я не позволяла.

И вот сейчас… Внутри меня что-то трещит, и глаза наполняются горячей влагой.

— Если ты переживаешь из-за того, что сказала Роза Львовна, то знай: Мадам лукавит, — сообщает, поглаживая меня по спине.

«Хватит!» — протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.

Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.

Я не заслуживаю близости.

А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.

— Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, — не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. — Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц — с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!

— Прикуси язык, Мира, — резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. — Эта информация не для обсуждений.

— Я просто… —

начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.

Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.

На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки — часы, браслет, запонки и печатка — все в его облике подчеркивает влияние и власть.

Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.

— Эта девочка с первого выступления произвела фурор, — заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. — В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.

Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.

Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.

— Она не просто танцует, — продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. — Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», — в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. — Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.

Меня словно обливают кипятком.

Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!

Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.

— Думаете, потянет, Петр Алексеевич? — в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.

— Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.

— Хм, — выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. — Недурно.

— И главное, — выделяет мужчина внушительно. — Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.

Горячий прилив крови к лицу затопляет меня чем-то горючим. Вспыхиваю, словно превращающийся в труху деревянный столб времен инквизиции.

— Ну что, слышала? — голос Мадам холодный и резкий. — Придется соответствовать своему ценнику.

— Я не товар, — не выдерживаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов.

Мадам хмыкает. Ее мерзкая усмешка становится шире.

— Ты то, что приносит деньги, детка, — бросает она небрежно. — А деньги — это все, что здесь имеет значение.