Тебя одну

Тодорова Елена

Рассвирепев, открываю в себе второе дыхание. С криками бью Диму кулаками в грудь, вкладывая всю свою злость, боль и бессилие. Он отшатывается, но почти сразу же возвращается. Хватает мои руки, заламывает их и нещадно прижимает к битому стеклу. Осколки впиваются в кожу, холод пробирает до костей.

— Ублюдок! — шиплю я, прежде чем, изловчившись, крепко шандарахнуть Фильфиневича коленом в бедро.

Стол со скрежетом сходит с места, оставшаяся тара звенит и с грохотом обрушивается на пол. Но ни меня, ни Диму это не волнует. Движемся в унисон, как в смертельном

танце, где каждый шаг — борьба за власть. Он жестко перехватывает мою ногу, задирает ее вверх и, наваливаясь всей мощью, прижимает к своему боку. Удушающий захват — по всем фронтам.

— Зря я дал тебе свободу, — тон таков, что корежит душу. — Ты ее не заслуживаешь.

— Предпочитаешь, чтобы я подохла рядом с тобой?! — кричу в ответ, задыхаясь, но не сдаваясь.

Он наклоняется ближе. Не просто касается моего лица своим, а практически раздавливает.

— Если не справишься со своим бесноватым гонором, так тому и быть, Фиалка, — заключает с ужасающей решимостью, разбивая меня изнутри, как таран. — Но ты будешь принадлежать мне до последнего вздоха.

И вдруг… Музыка стихает, оставляя нас в пульсирующей тишине, где слышно только учащенное дыхание. Застыв, смотрим друг другу в глаза, словно лишь сейчас поняли, насколько далеко зашли.

— Мы проигрываем, Лия, — произносит Фильфиневич тихо, но не менее уверенно.

На долю секунды я замираю, словно он попал в самую суть, но, собравшись, с силой отталкиваю его, вырываясь из хватки.

— Ты прав, — произношу медленно, каждое слово словно выжигает воздух между нами, пока я пячусь к двери. — Но даже в проигрыше я не стану с тобой по одну сторону баррикад! Потому что… Потому что… Потому что там с тобой снова чужой мне ребенок!!!

Хуже реакцию и вообразить сложно — непробиваемый Люцифер бледнеет, впервые за вечер теряя свою гребаную власть.

— Лия… — сипит глухо, словно одно это обращение должно успокоить.

Естественно, я не слушаю.

— Ты ведь знал, что меня это убьет!

Он опускает голову, словно его могучее тело вдруг стало бесполезным непосильным грузом.

— Знал.

Это не ответ. Это приговор. Для нас двоих.

[1] Перевод строчек из песни «Fallin'» Alicia Keys: Я то влюбляюсь, то больше не люблю тебя.

[2] Как ты умудряешься подарить столько наслаждения? И причинить мне столько боли?

[3] Перевод строчек из песни «#1 Crush» группы Garbage: Я умираю лишь для того, чтобы ощутить тебя рядом со мной.

4

Боже, как же отвратительно они смеются…

Разруха. Пепелище. Кровавая жатва.

С убитым сердцем бреду по выжженой земле. Местами все еще полыхает. Подхваченные завывающим ветром языки пламени взвиваются вверх, тянутся к изрезанному молниями багровому небу, грозясь уничтожить и его. Но в какой-то момент теряют власть и, превращаясь в густой черный дым, накрывают многострадальную почву траурным покрывалом.

И вдруг посреди всего этого ужаса я

вижу бабушку.

Живую. Здоровую. Абсолютно невозмутимую.

Яркая блузка, широкая юбка, массивные сияющие и значимые украшения, собранные в дреды волосы — она выглядит точно так, как всегда.

Стойкой. Неуязвимой. Вечной.

— Ясмин! — выкрикиваю было я, но голос на эмоциях срывается.

Бабуля сидит у дотлевающего костра и, напевая себе под нос какую-то мелодию, жарит нанизанное на палку яблоко.

Подхватив подол непривычно длинного для этой жизни платья, подбегаю к ней и практически падаю в колени.

— Ба-а-а, — голос дрожит, словно это слово разрывает меня изнутри. Как же редко я к ней так обращалась. — Ты здесь… — обнимаю руками, боясь одновременно и того, что она исчезнет, и того, что она вовсе не существует. — Боже, ты здесь… — с огромной благодарностью принимаю то, что она реальна.

Глаза щиплет, грудь сдавливает болью, дыхания толком нет, но все это второстепенно. Я не могу оторвать взгляда от ее улыбающегося лица.

— Долго же я тебя ждала.

— Долго? — повторяю я растерянно, суетливо растирая скатившиеся по щекам слезы.

— Долго. Долго, — подтверждает Ясмин добродушно, возвращая внимание к яблоку. Кожура начинает обугливаться, и по воздуху расточается терпко-сладкий аромат. Как ни странно, но именно эта незначительная деталь привносит в царящий вокруг нас хаос равновесие. Ну и сама бабушка, конечно же. Большей частью она. — Ты же упрямая. Сопротивлялась, — журит ласково.

— Да я не знала, что ты ждешь… — бросаю я сбивчиво. — Если бы я только знала… — акцентируя, усиливаю нажим, но так и не заканчиваю.

Ясмин обращает на меня взгляд — теплый и милосердный, наполненный той самой мудростью, которая смиряет все деструктивные эмоции.

— Нет, ты не хотела знать, — констатирует ровно, и я больше не смею спорить. — Присядь уж... — кивает на свободную часть бревна рядом с собой. — Поговорим.

Я поднимаюсь и послушно устраиваюсь, куда велено.

— Твой инсульт… — выдыхаю рвано, ведь эти два слова будто режут меня изнутри. Пауза. А после спешно, будто в попытке сбросить с души тягостный груз, признаю: — Это я виновата!

— Нет, не ты, — отсекает Ясмин твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. — Меня наказали, — информирует сухо.