Тебя одну
Шрифт:
Только вот сердце упорно живет другим.
И… Стоит Диме только появиться дома…
Мне странно.
Стыдно.
Неловко.
А еще…
Горячо. Остро. Счастливо.
Боже мой, до удушья!
До подступающего к горлу смеха. До ощущения, что я снова целая. До веры в вечность.
Ругать и воспитывать поздно.
Та голодная часть меня, которой всегда мало, требует подойти к нему и обнять.
Снова все пережить.
И молиться, молиться, молиться…
Господи, спасибо.
[1] Перевод строчек из песни «I Will Survive» Gloria Gaynor, которую поет Рената: Ох, нет, не я! Я выживу! Я буду жить, пока умею любить!
[2] Перевод строчек, которые поет Лия: У меня впереди вся жизнь! Мне нужно отдать столько любви! Я выживу, я буду любить!
30
Только ты знаешь, чего стоишь.
«Это не сложнее танца», — убеждаю себя, застывая на мгновение у входа.
По сути, та же игра.
Раз, два, три… Глубокий вдох, и я на сцене.
Это ведь что угодно, но не зал для торжества. Это арена. Это полигон. Это квинтэссенция власти.
Декорации выстроены таким образом, что дураку понятно, где можно только стоять и улыбаться, где дозволено вступить в беседу, а где — сорваться в столь же формальный танец.
Даже накрытые белоснежными скатертями огромные столы больше напоминают ритуальные алтари, нежели место гостеприимного угощения.
Свет мягкий, но холодный.
Музыка не играет, а будто колышется, растекаясь по воздуху.
У каждого здесь своя роль. Фигуры расставлены. И ходить полагается только в рамках намеченных линий, по своим клеткам, не нарушая чужого пространства. В пределах своего статуса.
И вот он — центр тяжести.
Фильфиневичи.
Спокойный, но пригруженный весом прожитых лет и взятой за них ответственности Эдуард Дмитриевич и надменная статуя, оказывающая всем честь своим присутствием, Катерина Ивановна.
А рядом с ними тот, ради кого на этом гребаном торжестве появилась я — чистый, как нетронутый лист, Елизар. Зная мальчишку около месяца, подозреваю, что лист этот тоже из металла. Но все же… Я та самая волчица, которая не позволит оставить на нем ни царапины.
Зачем теперь таскать его по этим сборищам?! Что еще за дань приличиям?! Чертова показуха!
К счастью для многих, первым мой разъяренный взгляд перехватывает Дима. Я цепляюсь за него, как за нечто непредусмотренное, но неизбежное. Меняющее мой настрой на сто восемьдесят градусов. Просто… мы — ось друг для друга.
Между нами секунда, и я способна без разрушений перевести дыхание.
— Привет, — здороваясь в первую очередь с ним и с Елизаром, расплываюсь в бодрой улыбке.
Наклонившись, целую сначала парнишку, а затем, потянувшись вверх, Диму. Уже пристроившись между братьями, встречаюсь взглядом с Катериной Ивановной.
На мне стильный брючный костюм — просто не придраться!
Но эта чваня, разбирая меня по деталям, находит несовершенства. Пусть и не говорит о них вслух, достаточно того, как подсвечивает взглядом.
— Добрый вечер, — здороваюсь сдержанно.
— Добрый вечер, Амелия, — тепло отзывается Эдуард Дмитриевич.
Катерина Ивановна медлит, будто прикидывая, стоит ли тратить на меня свой драгоценный ресурс.
— Я думала, это семейное торжество, — роняет словно невзначай, приподнимая уголки губ в уничижительной улыбочке.
Не на ту напала, стерва.
В драматическом жесте прикладываю ладонь к груди.
Дима предпринимает несколько вежливых попыток увести меня в сторону, но я не поддаюсь.
— Ой, как же неловко должно было быть… — вытягиваю, глядя на чваню с ответной гримасой улыбки. После трагического вздоха милостиво обращаю ее внимание на очевидные вещи: — Откройте глаза пошире, мадам, вокруг сотни людей, — еще раз вздыхаю. И без спешки заканчиваю: — Хотя, боюсь, вам и очки не помогут — кроме себя все равно никого не заметите.
Катерина Ивановна прищуривается, но в целом сохраняет аристократическую невозмутимость, все еще рассчитывая разбить меня, не запачкав ручек.
— Что за специалист работал над твоим лицом, дорогая? Напомни мне после праздника дать тебе контакты проверенных мастеров.
Я наклоняюсь, якобы затем, чтобы изучить ее.
По итогу морщусь.
— Боже упаси. У меня нет желания выглядеть как отполированный мрамор.
«Ах ты сучка!» — вот, что читается в глазах чвани.
И я считаю это победой.
Широко улыбаюсь.
Не знаю, сколько бы я себя хвалила… Минутку моей славы прерывает Дима.
Смерив мать предельно жестким взглядом, он высекает:
— Я тебя предупреждал.
И без того бледное лицо Катерины Ивановны становится буквально прозрачным, обнажая вместе с тоненькой сеточкой капилляров эмоции, которые она так тщательно умеет скрывать.
— Дмитрий… — стонет она, дергаясь в сторону старшего сына.
Но тот уже хватает меня за руку и уводит прочь. Тормознуть его нет возможности. Оборачиваясь, машу Елизару, что ехал за нами.
— По-моему, мы нарушили весь протокол… — тарабаню на ходу, едва поспевая за Димой. — Надеюсь, это не протокол безопасности. Никто же не умрет из-за того, что мы сделали неправильный ход и поставили королеве мат? — пытаюсь ко всему еще шутить.
Он не отвечает.
Не останавливается.
Просто шпарит вперед, как будто разрезает собой воздух, а не продирается сквозь толпу.
У меня разрывается сердце.
В чем причина, не знаю. Но чувствую себя ужасно.
Едва не влетаю Диме в спину, когда спадает темп. Он сжимает мою ладонь, будто извиняясь за это, и осторожно подтаскивает меня к столу с закусками.