Тебя одну

Тодорова Елена

— Опоил, конечно. С источником тебя знакомить не нужно.

Лия похихикала со мной за компанию, но как-то отрешенно, будто мыслями в себе была. А потом… Потом она выдала то, что лишило меня, на хрен, дара речи, дыхания, жизни.

— Я из-за обиды тебе солгала. Не было у меня никого, Дим. Кроме тебя, никого не было.

Где-то внутри меня что-то оборвалось.

Нет, не так.

Что-то вспыхнуло и тут же разлетелось на осколки.

Я смотрел на Лию, но не видел ее. Видел свои бьющиеся в припадке мысли.

Видел всю злость, всю боль, всю ревность, которыми сам себя убивал. Видел, как с этим признанием рушится что-то важное.

Но, мать вашу, не между нами. А внутри меня.

Фиалка стояла голая под моим полотенцем, с мокрыми спутанными волосами, с воспаленными после поцелуев губами... И смотрела прямо мне в сердце.

— Повтори, — просипел с нажимом.

Она моргнула. Как-то замешкалась. Заметно распереживалась. Казалось, даже пожалела о том, что сказала.

— Не было. Никого. Только ты, — сказала тихо, а прозвучало громче грозы, которую мы призывали своей страстью.

Мать вашу… Если бы меня можно было убить до назначенного срока, это бы сработало.

В ту минуту я умирал от любви к ней. Впервые это светлое чувство не подкрепляли ни ярость, ни ненависть, ни ревность, ни боль. Чистая любовь, а я умирал.

Схватил Лию. Вдавил в себя, так сильно, что не отличить, где я, а где она. Надрывно задышал ей в волосы, в висок, в губы, рискуя тем самым задушить. Трогал ее. Блядь, как дурной ее гладил.

А потом…

Мои ноги будто подрубило. И я упал перед ней на колени.

Гордость? Воля? Стойкость? Да похуй. Кристаллически.

Это меньшее, что я мог сделать, моля ее о прощении.

— Фиалка… — на этом обращении слова закончились.

Она сжала мое лицо руками.

— Я злилась, потому что ты не ценил того, что стал моим первым…

Вестимо, это было лишь первой причиной. Имелись и другие. Но я не смог дать ей договорить.

Дикая всесокрушающая любовь вынудила меня провозгласить новый обет.

— Я клянусь ценить, если останусь единственным.

Лия дрогнула. Губы ее приоткрылись, словно хотела что-то сказать, но не смогла.

Я ждал.

Ждал этот ответ, как ждет смертник решения суда.

Но Фиалка не судила. Не карала. Не мстила.

Она склонилась ко мне, коснулась лбом моего лба. Закрыла глаза.

И сдавленно выдохнула:

— Останешься.

Я стиснул ее талию.

— Я клянусь, — выдохнул натужно, — что больше не буду сомневаться в тебе.

— Клянешься? — шепчет, водя пальцами по моим скулам.

— Клянусь, — повторяю глухо.

Я обнимал ее. Гладил. Проводил ладонями по спине, по изгибам талии, по ключицам. И чем сильнее ощущал ее тепло, тем ярче осознавал: мне больше не нужно искать правду.

Она здесь. В моих руках.

Поднявшись, накрыл ее рот своим. Тихо-тихо. Словно бы вдыхая свою клятву ей прямо в душу.

Точно помню,

что потом у нас был еще секс. Я сорвался. Просто не мог насытиться тем, что она только моя. Я брал ее так, будто прогонял свое право через каждую клетку ее тела. Каждое движение — не просто близость, а утверждение, доказательство, вбивание смысла в самое нутро.

Лия выгибалась, дрожала, хваталась за мою спину, будто искала опору в этом, блядь, мире, который трещал по швам от той энергии, что проносилась между нами.

Трахал ее долго. Неистово. Глубоко.

В агонии желания перевернул, заставив встать на колени.

— Ты моя, Фиалка. Без прошлого. Без «до». Без всяких «если». Здесь. Сейчас. Навсегда.

И сорвал последнюю пломбу, распечатав ее сзади.

Сделал это аккуратно, но настойчиво и мощно, чтобы прочувствовала до дрожи и кончила, несмотря на все предыдущие оргазмы. Закрепил свое право. На хрен. На вечность.

Ночью не спал. Думал. О многом думал. Не мог справиться со своими чувствами.

Как я так, блядь?..

Вроде давно принял. Давно стало неважно, что у нее было, только бы дальше со мной. А все равно растарабанила эта информация весь уклад.

Моя. Моя. Моя.

Готов был написать это собственной кровью. Заключить договор с любой силой. Но именно Фиалка приказывала держаться за милосердного Бога.

«Я мечтаю быть единственной…»

Была еще одна информация, которая, являясь ложью, столкнула нас со Шмидт, когда это уже казалось невозможным, а теперь, стремясь стать правдой, покушалась на все то, что мы с таким трудом отвоевали.

Белла.

Было в чем признаться и в чем покаяться. Но вот текст пока не складывался.

Проблема состояла в том, что любовь практически невозможно передать словами. Ее можно было постичь лишь опытным путем. Но я готов был приложить все усилия.

За себя. И за Фиалку.

Лия шевелится. Еще не открывает глаза, а по моей коже уже следует дрожь. Очередной вдох поднимает ее грудь выше, чем это бывает в глубокой фазе сна. Простынь соскальзывает, обнажая острые пики сосков. После этого Фиалка, будто ловя момент, застывает. Чуть смещаясь, вздыхает. И, наконец, тянется ко мне. Тепло ее пальцев невесомо прокатывается по моей ключице и аккуратно соскальзывает на плечо.

Улыбаясь, слегка вздрагиваю.

Лия открывает глаза. Внутри ее зрачков еще теплится сон — насыщенный, волнующий, обволакивающий. Ловлю эту стихию, подгребая Фиалку ближе. Впитывая все ее тепло.

— Доброе утро, — сиплю на ушко.

Ощущаю ответное дыхание на своей коже. Слышу тихий, ленивый вздох. Чувствую, как ее тело, еще расслабленное, доверчиво жмется ко мне. Никакого сопротивления, даже спросонья. Боготворю это.

— Доброе утро, — шепчет в ответ, и этот томный голос поджигает мою кровь.