Телечеловек
Шрифт:
— А о принципе работы установки я тоже говорил?
— Вы утверждали, что телевидение стоит на пороге величайшей технической революции, которая, несомненно, произведет колоссальный переворот в жизни всего человечества. Но как же тогда понять ваши слова, что вы сами во всем виноваты?
— А так, что я поделился своим открытием с одним человеком и тот присвоил его и всю техническую документацию в придачу.
— Кто же это?
— Я сам, Лиан.
По выражению ее лица было видно, что я совершил новый промах. К счастью, Лиан поспешила мне на выручку, бросив, как утопающему, спасательный круг. Она мягко спросила:
— Денни,
Мы говорили друг другу "ты" только в самые интимные минуты.
— Да, да, Лиан.
— Но если тебя это так пугает, ты ведь не допустишь, чтобы дело приняло такой оборот…
— Ox, дорогая, порой не все от нас зависит.
— Тогда до поры до времени ты должен сохранить все в тайне!
О, скольких усилий стоило мне, чтобы удержаться и не воскликнуть: в том-то все и дело, что сейчас это уже невозможно; мой теледвойник, то есть я сам и в то же время не я, прикрывается моим именем! Он знает все, что известно мне самому, приходит ко мне на квартиру, как к себе домой, словом, настоящий Денни Бирминг! И он ни за что не отвечает, за все в ответе я. При этой мысли я содрогнулся: что же, выходит, он волен делать все, что ему взбредет в голову, как ничем и никем не ограничиваемый в своих поступках индивидуум! В его власти опозорить, дискредитировать меня, ни в чем со мной не считаться…
— Теперь ты понимаешь, Лиан, что я совершенно выбит из колеи? Вспомни, не приводил ли я сегодня каких-нибудь технических данных и не объяснял ли принцип устройства аппарата? Не говорил, в чем именно заключается само открытие?
— Ты мне не верить, Денни? Неужели ты всерьез думаешь, что я способна предать тебя?…
— Побойся бога, дорогая, мне надо лишь собраться с мыслями.
— Ты утверждал, Денни, что говоришь мне то, что позволяешь сказать лишь самому себе, — медленно произнесла Лиан.
Наши взгляды встретились… "Самому себе?" Это меня ничуть не удивило. После всего случившегося такая фраза вполне объяснима и закономерна для моего двойника. Но любопытно, какое же значение приобретали мои действия или слова именно теперь, когда они совершались или произносились не мной самим…
— Так оно и есть, Лиан. Ну, и дальше?
— …что доверяешь мне больше, чем самому себе.
Как же может доверять самому себе тот, кто, в сущности, вовсе и не является самим собой?!
— Лиан, все это верно… Но я, вероятно, наговорил кучу нелепостей. В том состоянии, в каком я был… Вряд ли у тебя сложилось ясное представление обо всем.
— Денни, ведь я никогда даже и не пыталась просить, чтобы ты посвящал меня в свои дела больше, чем ты сам сочтешь нужным.
— Но я и без того не таил, что было у меня на душе. Правда?
— Да, Денни. Ты говорил чудесные слова…
— Ты помнишь их?
— Разве такое можно забыть? Ты говорил, Денни, что однажды уже испытал горечь разочарования и даже не представлял, что после Люси способен еще раз полюбить кого-то на всю жизнь… Да и сама жизнь представлялась тебе мгновенной вспышкой пламени, вслед за которой наступает тление и угасание… Но потом ты понял, что ничто не вечно под луной, все проходит, даже чувство разочарования. Денни, дорогой, я напоминаю тебе это потому, что, мне кажется, ты снова стал прежним: пытливым, полным сомнений, мудрым! Вспомни, не так давно ты утверждал, что мудрость — это вера во что-то.
— Я так сказал?
— Да, да, Денни, и не делай
Бедняжка Лиан! Она догадывалась, что я скрываю от нее что-то. Она многое отдала бы за то, чтобы вновь видеть меня таким, каким видела того, другого Бирминга, по ее словам, "так недавно".
— Прошу тебя, дорогая, продолжай.
— Хорошо, продолжу, если это действительно поможет тебе собраться с мыслями. Ты сказал, что своим открытием обязан этой вере, поскольку работа — это не бегство от жизни; созидательный труд — это сама жизнь, в светлые начала которой человек должен верить…
Нас прервал телефонный звонок. Лиан взяла трубку. По обрывкам слов я мог догадаться, что спрашивают меня. Лиан действительно передала трубку мне. И хотя голос на другом конце провода перешел почти в шепот, я узнал его сразу: то был мой собственный голос.
— Говорит Денни Бирминг, — раздался приглушенный шепот. — Вы профессор Бирминг?
— Да. Слушаю вас. — Эти слова — о ужас! — я произнес так же приглушенно, как тот, другой "Бирминг"…
— Никто, кроме вас, меня не слышит?
— Нет, я держу трубку у самого уха, — ответил я, удивляясь не столько его словам, сколько тому, что я еще в состоянии произносить нечто членораздельное.
— Пусть вас не раздражает мой шепот, — продолжал голос на другом конце провода, — я нарочно говорю так тихо, чтобы не вызвать подозрение у Лиан. Мне хотелось бы поставить вас в известность, что я взял пару ваших костюмов, а также прихватил несколько незаполненных бланков из чековой книжки. Не обессудьте за эти самочинные действия. Таким уж вы меня сконструировали, я вынужден позаботиться о том, чтобы быть респектабельным. И еще одна просьба: не пытайтесь преследовать меня. Когда понадобится, я сам явлюсь к вам.
— Откуда вы говорите? — вырвалось у меня.
— С проспекта Крети, разумеется. Вы уверены, что, кроме вас, меня никто не слышит?
— Вполне, — ответил я.
— В таком случае до свидания, профессор! Желаю вам всего наилучшего. Мне пора.
Едва слышный щелчок возвестил, что нас разъединили.
— Кто это? — спросила Лиан.
— Один знакомый, — ответил я с напускным спокойствием.
Вряд ли стоит подробно останавливаться на том впечатлении, которое производило мое поведение на всех окружающих. Поставьте себя только на минутку на место моего слуги Давида, которому приходилось отвечать на такие вопросы: "Напомните, Давид, куда я должен идти?" или "Я вам случайно не говорил, когда вернусь домой?" Выяснялось, что "я" ни о чем не говорил, однако опустошения в гардеробе и чековой книжке, хранившейся в ящике письменного стола, произвел действительно немалые.
Совершенно ясно, что нужно было как можно скорее напасть на след "телечеловека". В полном отчаянии я носился по этажам, обшаривая все помещения, углы и закоулки. Однако "репродуцированный Бирминг" не оставил ни малейших следов пребывания в моем доме. Уже совсем потеряв было всякую надежду, я вдруг обнаружил на журнальном столике в своем кабинете лист бумаги, исписанный моим почерком. Пробежав глазами записку, я убедился, что никогда не писал ее. В ней наспех, лаконичным стилем было написано буквально следующее: "2 октября 1968 года. После многочисленных экспериментов благодаря счастливой случайности изыскания неожиданно увенчались успехом. Я оживлен! Жизнь прекрасна! Я буду бороться! Завтра конгресс. Тра-та-та-та! Призывно трубите, горны!"