Шрифт:
Михаил Болотовский
Телеграмма
1
В 1984 году мы с женой поехали в Дубулты. Это такой поселок на Рижском взморье. Мне трудно сказать, сохранился ли он до наших дней. То есть по логике вещей должен был сохраниться, ну что с ним могло произойти?.. в море смыло?.. смело ураганом?.. Наверное, стоит себе на месте, хотя по прошествии стольких лет и ввиду таких государственных трясений я, конечно, поручиться не могу.
Тогда там был Дом творчества советских писателей: десятиэтажный небоскреб и коттеджи. Вокруг - сосновый лес, от моря - метров сто. Ей-Богу,
Один Дом творчества писателей был в Крыму. Другой под Москвой, в Малеевке. Еще в Переделкине. И в Комарове, под Питером, тоже был. И где-то под Киевом. Придумал Дома творчества сам Максим Горький. Или кто-то из его сподвижников. Может, Ян Райнис. Я, правда, плохо помню, был ли Горький знаком с Райнисом, и в одно ли время они вообще жили. Но Дом творчества в Дубултах носил именно имя Райниса. Наверное, не случайно. Какая-то же была причина.
До Дубулт поезда из Москвы не доходили, хотя вполне могли бы. Крюк-то всего ничего. Но нет, поезда шли только до Риги. Пришлось ехать до Риги, где мы и оказались утром первого мая. Было пасмурно и сыро. Накрапывал дождь. Под этим дождем мокли на вокзальной площади пассажиры, мечтающие поскорее уехать отсюда на такси. Мок и добрый десяток канареечных "волг"-таксомоторов. Уехать было невозможно - по площади должна была с минуты на минуту пройти, направляясь по главной улице к каким-то невидимым отсюда трибунам, праздничная демонстрация трудящихся.
Трудящиеся появились только минут через сорок. Они брели нестройными рядами по трамвайным путям, и на лицах их читалась не столько радость международной солидарности, сколько сугубая брезгливость к погоде в частности и к проводимому мероприятию в целом.
– Не любят они советскую власть, - сказал стоявший рядом с нами в очереди за таксомотором писатель Петров.
– Кто?
– не понял я.
– Да латыши эти, - неприязненно отозвался Петров.
– Сколько ты волка ни корми...
В голосе его чувствовалась неподдельно искренняя досада, такая, будто сам Петров всю жизнь только тем и занимался, что кормил латышей.
– Много мы их кормили...
– не удержалась моя жена.
Петров с высоты своего баскетбольного роста смерил ее настороженным взглядом, но в дискуссию не вступил.
Наконец, колонна пробрела, показав нам вымокший хвост. Таксисты оживились и с коробящей российский слух вежливостью принялись приглашать нас по машинам. Подоспевший к нам пожилой латыш в форменной фуражке с клетчатым околышем даже схватил в охапку наши чемоданы и мою старенькую пишущую машинку "Эрика" и сам загрузил все это в багажник. А перед моей женой распахнул дверь.
– Европа, бля, - сказал писатель Гурко, располагавшийся в очереди вслед за писателем Петровым.
Петров настороженно взглянул и на Гурко, но опять промолчал.
Жена высунулась из окошка таксомотора.
– У нас два места свободных, - сообщила она мне.
– Пригласи Петрова. Или Гурко. Или Самохину. Выйдет вдвое дешевле.
Поэтесса Самохина
– У нас два места, - повторил я, обращаясь к коллегам, - если потесниться. Все-таки вдвое дешевле. Кто поедет?
Петрова сопровождали в Дом творчества теща и сестра тещи. Итого - трое Петровых, то есть перебор. Гурко же и Самохина откликнулись на мое предложение с энтузиазмом. Самохина тотчас же попросила мою жену пересесть назад.
– Сзади сильно дует, это не для моего организма, - загадочно сказала она.
Гурко оказался, соответственно, на заднем сиденье, но почему-то не с краю, а посередине.
– С детства люблю смотреть по ходу движения, - пояснил он.
Пропетляв по узким улочкам, машина выскочила на трехрядную трассу, и засобачила на полную катушку.
– Знак "Сто"! Знак "Сто"!
– радостно закричал Гурко, указывая пальцами на дорожные знаки ограничения скорости.
– Где вы в России видели такой знак? У нас все сорок, блин, да сорок... По трассе едешь - все равно сорок!
Добрый шофер сочувственно покачал головой.
– Что ты сравниваешь...
– покровительственно откликалась Самохина.
– Эх, Степанида!
– орал ей счастливый Гурко.
– Нам ли быть в печали?
На подъезде к Дубултам нашу машину обошло такси с Петровыми. Судя по выражению лица петровской тещи, с омерзением смотревшей на нас через стекло, именно она подбила водителя на обгон.
– А я эту старую курву знаю, - прокомментировала происшедшее Степанида.
– Она в Литфонде на загранкомандировках сидела. Мне зарубила поездку в Монголию.
– Самохина, чего ты не видела в Монголии?
– поинтересовалась моя жена.
– Ты, например, в Усть-Каменогорске бывала? Пейзаж тот же, лица те же, только наглядная агитация на русском языке.
– Ирина, не сравнивай!
– отмахнулась Самохина.
– Во-первых, тут важен сам факт. А во-вторых, разница все-таки есть. Взять, например, дубленки...
Но тут мы подъехали к стеклянному вестибюлю десятиэтажного корпуса писательского Дома, и разговор о дубленках прервался, так толком и не начавшись. Теща и сестра тещи Петрова сидели на мокрой скамейке у дверей и курили "Беломор". Сутулая спина самого Петрова виднелась за стеклами - у стола администратора.
– Пионер-первопроходец, - злобно сказал Гурко.
– Теперь стол у окна займет.
Столы у окна были в Доме творчества в цене: там сидели секретари Союза, и обслуживались эти столы в первую очередь. Роскошный вид на елово-сосновую рощу наполнял эту привилегию еще и эстетическим содержанием.
Затащив чемоданы под козырек подъезда, мы отправились к администраторской стойке, от которой только что отчалил удовлетворенный Петров.
Возникла небольшая заминка - кого пропускать вперед.
– Пропустите меня, - попросила Самохина.
– Мне надо поскорее записаться на грязевые ванны.
Вслед за тем обнаружились неотложные дела у Гурко.
– Хочу поскорее проверить бар. Да и биллиардную, - доверительно признался он.
– Не закрыли ли при покойнике?
Покойником он называл Андропова.