Телеграмма

Болотовский Михаил

– Наверное, у Сашки остался, - предположила она.
– Ты бы сходил, а то там... этот кобель...

– Заново напишем, - сказал я.
– Все равно плохой был проект. А кстати, Самохина, кто такой Ренат Галимов? Ты же всех знаешь...

– Ренатик?
– оживилась Степанида.
– Ренатик - это чудо.

Я поморщился.

– Он великий башкирский поэт, - торопливо добавила Степанида. Лауреат Ленинской премии. Или Государственной. Не помню.

– Так-таки великий?

– Говорят. Никто

точно не знает, он же по-башкирски пишет. Но в Уфе ему памятник стоит.

Тут я вспомнил, что у одного московского поэта есть попугай, который умеет произносить только одно слово: "сюрреализм". Пьем, к примеру, водку, по телевизору идет "Сельский час" или "Девятая студия", а попугай долбит свое: "Сюрреализм, сюрреализм!.." К месту пришелся бы сейчас этот самый попугай.

– Не может ему памятник стоять, - сказал я.
– Он живой. Причем настолько живой, что час назад просил у меня три рубля на закуску.

– Ренатик - здесь?!
– радостно всполошилась Степанида.
– В каком корпусе?

– В нашем. В шестом номере.

Степанида поднялась со стула.

– Забегу к нему, - решительно сказала она.

– А телеграмму, блин... Пуладику... кто будет писать?
– разозлился я.

Самохина посмотрела на меня уничтожительно.

– Грубый ты, Балаховский, - заявила она.
– Ты, наверное, не дал ему три рубля.

– Три не дал, рубль дал. Садись на место, а то я вообще не буду с тобой писать эту вонючую телеграмму.

– Ну и не пиши. Тоже мне... вонючую... От своего имени, конечно, ты не вонючую напишешь...

– Уж не сомневайся.

– Так, да?

– Именно. Блин, ты сядешь или нет?

Степанида явно колебалась.

– Может, я хоть на минутку забегу?

– Напишем - и хоть на ночь туда иди.

При слове "ночь" моя соавторша внезапно погрустнела.

– Ночью опять Кондаков будет ломиться, - сказала она.
– Кошмар какой-то... Слушай, Балаховский! Может, ты посидишь у меня до утра?

– Это смелое предложение, - заметила моя жена, отрываясь от чтения газеты "Диена" на латышском языке. Латышского она не знала, но все же находила такое времяпрепровождение увлекательным.

– Ириша, я же не в том смысле... Хочешь, приходи с ним вместе.

– Степанида, не создавай людям проблемы, - посоветовала жена.
– Будь проще, впусти Кондакова. Как коммунист коммуниста.

– Ну вас...
– рассердилась Самохина.
– К вам - как к людям...

– Четверть седьмого, - заметил я.
– Сорок пять минут до ужина. Мы будем писать телеграмму?

– Будем...
– обреченно сказала Степанида и вернулась за стол.

Я придвинул "Эрику" поближе, вставил лист бумаги.

– Есть хорошее начало, - сообщила Степанида.
– Типа, мы пишем вам с морского побережья, где шелест

волн напоминает о шелесте струн вашей гитары. Все-таки он человек с тонким вкусом.

– Кондаков?
– не удержалась Ирина.

Тут я цыкнул на нее, и жена снова погрузилась в чтение "Диены". Но роковое имя уже было произнесено.

– Балаховский, - жалобно заныла Самохина, - а может, все-таки посидишь у меня ночью? У меня "Сибирская" есть, я пельменей сварю в чайнике...

– Что мне твоя "Сибирская"? У Галимова шесть литров башкирского спирта есть.

– Да? Тогда я, наверное, вправду у него переночую. Или у Гурко. Хотя они оба приставать будут. Еврей да татарин - два сапога пара.

– Ты белены объелась, Самохина?
– всерьез разозлился я.
– Во-первых, Кондакову сегодняшнего скандала хватило по уши, не полезет он к тебе. Во-вторых, Галимов не татарин, а башкир, ты сама сказала...

– Ну, башкир, один хрен.

– ...А в-третьих, Гурко - потомственный русский дворянин и правнук фельдмаршала. Он князь, да будет тебе известно.

– Ой, прям!
– каким-то невероятно развязным тоном сказала Самохина.
– Упасть и валяться. Гурко - князь! Это же псевдоним, лапа! Его фамилия Гурфинкель. Ты на нос ему посмотри.

– Причем тут нос? Почему Гурфинкель?
– растерялся я.

Жена уронила "Диену" и нервно захохотала.

– При том и нос, что Гурфинкель, - продолжала Степанида.
– Ты меня знаешь, Балаховский, я не антисемитка, я с Раей Шехтман дружу, и с Меркиными. И когда Шифриновича исключали, я воздержалась, ты помнишь. Просто не люблю, когда срули под русских косят.

– Он же Иванович! Что, Сруль Иванович?

– Израилевич, - поправила Степанида.

Превращение Александра Ивановича Гурко в Сруля Израилевича Гурфинкеля подействовало на меня угнетающе. И так сумасшедший день, а тут еще... Перебор, ох, перебор...

– Впрочем, - сжалилась Самохина, - насчет Сруля и Израилевича - это для образности. Но уж конечно не Иванович. А что Гурфинкель - руку на отсечение.

– Смотри, что выходит, Степанида, - переведя дух, сказал я.
– В нашем гребаном ДТП имени товарища Райниса кроме тебя и Кондакова русских нету вообще.

– Галимов русский.

– Какой он русский, если он башкир?

– Ну, башкир ведь, не еврей. А Петров?

– Петрова исключаем. Он, как оказалось, в душе узбек.

– Ты к чему клонишь?
– насторожилась Степанида.
– К тому, что я должна по причине славянского братства переспать с этим козлом Кондаковым?

– Да не надо с ним спать! Просто я к чему... ну, постичь мотивы... не случайно он к тебе ломится. В чуждом окружении он чует родственную душу.

– Это я и без тебя понимаю, - сказала Степанида.