Темное эхо
Шрифт:
— У тебя очень развита интуиция, Мартин.
— Да ну, куда там.
— Ты имеешь в виду удар, которым тебе сломали нос, да? Потому что ты его не увидел? Или потому что потерял полтора года жизни, следуя фальшивому призванию?
— Оба примера годятся в суде.
— А как ты думаешь, откуда взялся тот пожар, который уничтожил судовой журнал? И не забывай, что пламя было на редкость мощным и четко сконцентрированным.
— Сузанна, я не знаю. У меня перед глазами маячит призрак Гарри Сполдинга с пистолетом-ракетницей в руке. Он скалится улыбкой скелета во мраке складского подвала и нажимает на спуск, целясь в груду томов.
— Но мы никогда не узнаем правды. Все сгорело, так что мы никогда ничего не узнаем, — заметила она.
И это меня удивило.
—
Сузанна вновь поежилась, потерла зябкие плечи. Закрыла окно. Она всегда немножко потом выжидала, потому как не хотела, чтобы я почувствовал запах табака в ее дыхании. Хотя я и не возражал особо-то. Как-никак вырос в гуще вечной вони от отцовских сигар.
— Мартин, со мной кое-что приключилось в начале командировки в Дублин. Это произошло в среду. В тот же самый день, когда проводили аукцион.
На Би-би-си продюсером документального сериала «Майкл Коллинз» выступал один тип по имени Джералд Смайт. Птица высокого полета; несносный, наглый человечишка, который, как мне было известно, обращался с Сузанной как надсмотрщик с рабыней.
— Что, Смайт опять на тебя наехал?
Я знал, до какой степени Сузанну допекли те указания, которыми продюсер заваливал ее со своего смартфона.
— Да нет же, — помотала она головой.
— Тогда расскажи.
Итак, она шла по одной из тех бесконечных георгианских улиц, которыми славится северный берег Лиффи. Укрывшись от дождя под зонтиком, Сузанна искала конкретный адрес. Улицы в этой части города были настолько длинными и прямыми, что можно было видеть, как они потихоньку поднимаются в сторону далекого, размытого силуэта Дублинских гор. В сточных канавах шипел и журчал дождь. С точки зрения Сузанны, местные улицы были неотличимы друг от друга как две капли воды. В каком-то смысле они были лишены индивидуальности. Все дома выглядели одинаково: аскетичные, с дождевыми потеками и чугунными решетками для чистки подошв перед внушительными дверями наверху крылечек из истертых каменных ступеней. Суровая простота этих домов была в чем-то даже красивой, хотя в невыразительном свете моросящего дня они наводили тоску намеками на свое прошлое, полное лишений и повседневных забот.
После многих десятилетий заброшенности этот район Дублина наконец ухватил Кельтского тигра за кисточку хвоста и возвысился до более преуспевающего статуса. Текущим владельцем искомого дома был психиатр. Свое жилище он приобрел лишь недавно. Сам хозяин в данный момент находился где-то на симпозиуме, и Сузанне доверили ключи. Заброшенность была ей только на руку. В этом месте Коллинза ждал целый лабиринт надежных убежищ и явочных квартир. Здесь он и спрятался девяносто лет тому назад, когда освободился из лагеря для интернированных в уэльском Фронгоче. С той поры все осталось прежним. Те же самые ступени слышали топот его башмаков. За тот же самый бронзовый дверной молоток бралась его нетерпеливая рука.
К тому времени он успел стать членом исполнительного комитета «Шинфейна» и директором организации «Ирландские добровольцы». Коллинз был ветераном неудавшегося Пасхального восстания, в ходе которого держал оборону на центральном почтамте Дублина. Во Фронгоче воля и природное обаяние Коллинза сделали его лидером среди заключенных. Там он настолько впечатлил британские спецслужбы, что они начали собирать на него досье.
Сузанна остановилась. Вот и искомый адрес. Она нашарила в кармане ключ, поднялась по мокрым ступеням. Майклу Коллинзу было двадцать семь лет, когда он здесь скрывался.
Она отперла дверь парадного входа и сложила зонтик. В доме пахло затхлостью, но Сузанна была благодарна новому владельцу, что тот еще не начал ремонт, который лишил бы это жилище его старого интерьера. Она мягко прикрыла дверь за собой и расстегнула пальто.
Внутри царили полумрак и влажная прохлада дождливого позднего утра. Коридор длинный, с высокими потолками. Стены покрыты неброской и запачканной штукатуркой, а пол оказался мозаичным, сложенным из потертых и щербатых каменных плиток. В конце коридора обнаружилась лестница, ведшая как вверх,
Сузанна начала подниматься наверх. Свой зонтик она оставила капать на холодную мозаику в прихожей, однако с пальто расстаться не решилась. В отсутствие хозяина дом не отапливался, и во время подъема по крутым голым ступенькам она могла видеть легкие облачка собственного дыхания. Сузанна остановилась, лишь когда достигла двери на самом верху. Этот адрес она обнаружила на расходных ордерах, хранившихся в архиве «Ирландских добровольцев» в Дублинском замке. В них подробно расписывались затраты на еду и питье, заказанные в соседней гостинице Дули на протяжении ряда вечеров. Подпись, стоявшая под этими скрупулезно пронумерованными и датированными документами, принадлежала некоему Брауни. Впрочем, Коллинз, отличавшийся крайней строгостью в отношении расходов, был далеко не так скуп на псевдонимы и вымышленные имена. Кроме того, Сузанна узнала в этом аккуратном почерке руку Коллинза, который в юности подвизался клерком в Лондоне. Итак, это был он. Он здесь жил. Встречался с людьми. Здесь он формулировал планы и разрабатывал стратегию, которая изменила ход национальной истории.
Она открыла дверь.
Комната обставлена очень скромно: металлическая кровать, гардероб и одинокий стул с прямой спинкой. Имелось узкое прямоугольное оконце, чьи небольшие стекла были желтовато-серыми от пыли. На кровати не было даже матраса; ее голая, слегка ржавая сетка до сих пор была натянута на чугунной уголковой раме. Пол настлан голыми досками. Сузанна поежилась. В этой скудной каморке не читалось ничего зловещего. По световому люку над головой мягко барабанил дождь. Она подтянула стул и забралась на него, чтобы повнимательнее его рассмотреть. С первого взгляда становилось ясно, что застекленный люк здесь установил человек, хорошо знакомый с киянкой и стамеской. Об этом говорило качество работы. Впрочем, изначально в доме не имелось такого выхода на крышу. Деревянная рама люка была слегка наклонена, чтобы вода не собиралась в лужу на стекле. Одна кромка запиралась на щеколду, на второй имелись крепкие двойные петли. Чтобы со стула выбраться через такое окно, человеку пришлось бы с усилием подтягиваться на обеих руках. Но Коллинз был молод и крепок. «Это нам раз плюнуть», — наверное, выразился бы он. Да этому человеку вообще все было «раз плюнуть».
Сузанна спрыгнула со стула и, улыбаясь про себя, подошла к комоду. Пожалуй, вместо видеосъемки здесь лучше подойдет просто серия фотографий. Комната стояла в целости и сохранности. Конечно, выделенного бюджета вполне хватит и на актеров, которые сыграли бы несколько сценок в духе документальной драмы: скажем, на застеленной кровати сидят Коллинз, Кахал Вру и кто-нибудь еще из заговорщиков, планируют свои таинственные дела при свете керосиновой лампы или свечи. И Сузанна была уверена, что владевший этим домом психиатр терпеливо отнесся бы к суете и помехам, которые неизбежно сопровождают подобный процесс. Однако статические снимки, как ей казалось, в лучшей степени отражают аскетизм тех мест, в которых Коллинз находил себе отдых от войны с наиболее могучей империей мира; тех мест, где его ждало временное спасение от врагов.
Сузанна улыбалась потому, что была уверена, что обязательно отыщется зеркальце. Она подошла к гардеробу, открыла его. Это был узкий однодверный шкафчик, внутри которого едва заметно пахло гвоздичным лосьоном и нафталином. Вот здесь Коллинз наверняка вешал свой плащ и франтоватый костюм. Она видела узкую бронзовую рейку, привернутую к внутренней стороне двери, на которую он вешал галстук, чтобы тот успел расправиться за ночь. И над всем этим находилось зеркальце, перед которым он, надо думать, прихорашивался, потворствуя тому павлиньему тщеславию, которое было неотъемлемой составной чертой характера этого непростого человека.