Темное эхо
Шрифт:
И тут лоснящаяся масса пронеслась мимо так неожиданно, что напомнила акулу, вынырнувшую возле пловца. Правда, у этой акулы были стальные бока, и на них золотом блестело нечто выгравированное. В мертвом глянце тумана надпись гласила: «Мартенс и Дегрю». А Сузанна, не разделявшая склонность своего возлюбленного принимать слишком многие вещи за простительное совпадение, задалась вопросом, в какую темную глубину неприятностей умудрились ввязаться Мартин с отцом.
Через один-два километра туман начал рассеиваться. Промелькнул дорожный указатель на Кале. Оцепеневшая от страха Сузанна наконец нашла в себе силы понять, до какой степени ей хочется одного — покоя. Она
Отпивая из чашки, Сузанна почувствовала, как к ней понемногу возвращается пресловутая «нормальность». И мысль отдаться этому чувству была соблазнительной. Да вот беда она подразумевала своего рода сознательную амнезию в отношении нескольких предыдущих часов, событий и откровений. Сузанна могла их забыть и тем самым очутилась бы на безболезненной дороге, ведущей к незыблемым реалиям прошлого. А могла и подвергнуть их хитроумному, скептическому истолкованию, которое займет больше времени, но в конечном итоге обязательно возымеет все тот же успокоительный эффект.
Успокоительный до онемения чувств… Постой-ка, а ведь, кажется, у кого-то есть и песня с похожим названием?
И что там насчет той песни, которую пел несостоявшийся священник по имени Пэдди Макалун, «Когда любовь ломается»? Сузанна услышала, как в очень странной манере ее наигрывал радиоприемник взятой напрокат машины по дороге в Бетюн, на ферму, чьим владельцем был славный и осмотрительный француз Пьер Дюваль.
Несмотря на искушение, Сузанна не позволила нормальности предъявить свои иллюзорные права. Что случилось, то случилось; глаза ее не обманули, и уши — тоже. Со временем — и Сузанна в этом не сомневалась — удастся распутать весь клубок неприятной правды насчет Гарри Сполдинга. Хорошо бы, конечно, не проделывать это собственными руками. Сузанна надеялась, что новых сведений хватит, чтобы отговорить Мартина и, что куда более важно, его до глупости упрямого отца от их запланированного вояжа на отремонтированной яхте Сполдинга.
Когда Сузанна завершила рассказ о своем путешествии к кровавым полям Первой мировой, час был уже поздним. А коль скоро и мое собственное приключение на «Андромеде» закончилось едва ли полдня назад, я был страшно утомлен. Можно сказать, «до онемения чувств», как только что выразилась Сузанна. И если честно, это онемение было уютным. Ничто из обнаруженного во Франции и близко не подходило к тем ужасающим перспективам, когда я думал, что она собирается меня бросить. Вот чем объяснялся мой страх в наступающей ночи. Жуткий страх. В реальности же я был скорее польщен ее предпринятыми от моего имени усилиями, нежели встревожен результатами.
Страшные злодеяния, совершенные в ходе конфликта девяностолетней давности, казались очень отдаленными. В моих глазах странные качества амбара у деревни Бетюн куда больше угрожали несгибаемому французу и его фермерскому делу, чем нам с отцом на борту винтажной шхуны.
По всему
Сейчас-то я знаю, что именно должен был сделать. Да я уже и тогда это знал. Несмотря на нашу обоюдную усталость, мне надо было рассказать ей про призрак, явившийся Штраубу. Рассказать — и тем самым задать работу могучему аналитическому уму, скрытому за фасадом этого очаровательного лица: пусть взвесит факты и решит, какое место занимает эта история в проявляющейся картине. Но этого я не сделал. Потому что задремал. И она в свою очередь, тоже задремала, прижавшись ко мне. А потом, когда стрелки часов на прикроватном столике отщелкнули час ночи, я пошевелился, погладил атласную кожу ее плеча и, кое-что вспомнив, попросил: «Сузанна, расскажи мне про Питерсена».
Ее глаза — темные и несколько осоловелые от дремоты — распахнулись. Сузанна сходила на кухню сделать себе чаю, вернулась в кровать и, улегшись, стала прихлебывать из кружки.
— Первоначального строителя «Темного эха» действительно звали Джосая Питерсен. Тут как ни прикидывай, но Сполдинг был еще юношей, когда заложили киль яхты. Получается, его родители, каким бы значительным ни было их богатство, отличались удивительной терпимостью к его прихотям. А ведь семейство было богато до чрезвычайности. На момент ходовых испытаний яхта выглядела сказочным призом для любого человека, едва вышедшего из юношеского возраста.
— Если только она не была чем-то еще, — сказал я, сам толком не понимая направление собственных мыслей. В памяти всплыли темные воды Восточной Фризии, остров Бальтрум и сюжетное хитросплетение «Загадки песков» Чилдерса.
— В каком смысле?
— Я имею в виду, что яхта, возможно, не была просто подарком. Что, если ее построили с какой-то иной целью, превосходившей легкомысленное веселье гонок под парусами? Что, если Сполдинга готовили к роли ее капитана по причинам, которые мы еще не выявили?
Сузанна призадумалась. Повернула лицо ко мне. В ее дыхании читался теплый бергамотовый аромат чая.
— То есть с самого рождения?
— Это просто догадка, — сказал я. Да, догадка, причем пугающая. — Как там они себя именовали? Тот дискуссионный клуб, к которому принадлежали Сполдинги, Питерсены и иже с ними?
— Этого я выяснить не смогла, — ответила Сузанна. — Некое «Членство», а вот членство в чем?.. Скажем, некий клан, или братство, или заговор. Какое-то секретное, ритуалистическое название, пока еще нам неизвестное. Наверное, оно упоминается в досье ФБР, которое было на них составлено в связи с гонениями в эпоху сухого закона. Но досье это либо засекречено, либо утрачено.
— Или похищено, — добавил я. — Например, его украл некто, работающий на брюссельскую фирму «Мартенс и Дегрю». А может, его стащил человек, выдающий себя за Питерсена или за кого-то другого.
— Джосая Питерсен с супругой были бездетными, — заметила Сузанна. — Это-то выяснить удалось легко. Причем они оба умерли задолго до смерти Сполдинга, не оставив после себя скорбящего сына, способного продолжить семейную линию.
— А ведь Хадли утверждал, что наводил справки о Питерсене и что все успешно подтвердилось.