Темное эхо
Шрифт:
Истратив половину мелочи, она покопалась в монетках, считывая даты. Наконец она добралась до последней, где был вычеканен профиль Георга Пятого — бородатый, стоический, аристократический и чем-то напоминающий изображение убиенного Романова, с которым он, конечно же, состоял в родстве. Сузанна перевернула монету. На реверсе, под фигурой Британии с копьем и щитом, дата гласила: «1927».
Как по заказу. Сузанна даже слегка подпрыгнула. Какой-то мальчик по соседству вложил монету в автомат с куклой смеющегося моряка, и тот, обряженный в запыленный, крапчатый от древности костюм, принялся дергаться в зловещей пародии на веселый танец. Рядом стояла машинка по предсказанию будущего. Ей полагалось скормить мелочь, и взамен она выдавала описание твоего характера и судьбы, аккуратно напечатанное
Еще дальше по правую руку, за древними автоматами, на проекционном экране демонстрировали фильм про историю Саутпорта. Изображения, серые и солнечные одновременно, рассказывали о великих днях открытого плавательного бассейна, цветочных ярмарках и оркестрах, выступавших возле городского памятника Неизвестному солдату, выполненного из благородного портландского камня. В монохромном мире давно минувшей эпохи цвели розы и сияли солнечные блики на воде. Сузанна замерла при виде одной из сценок двадцатых голов. Черные седаны, как пантеры, крались вдоль Лорд-стрит. Женщины в мехах и шляпках «колокол» фланировали под руку друг с дружкой и обсуждали вторжение кинокамеры, с улыбкой поглядывая в объектив. Гарри Сполдинга она не увидела. Ни одна из жительниц не показалась ей похожей на Джейн Бойт. Перекатывая старую монетку в кармане и даже не замечая этого, Сузанна присела перед экраном на один из стульев и стала ждать, когда фильм кончится и вновь перескочит к началу.
На борту «Темного эха»
К моменту, когда я проснулся, вновь стояла ночь. Календарное окошко наручных часов подсказало мне, что проспал я без малого двадцать четыре часа. Одеваться и выскакивать на палубу пришлось с невероятной скоростью. Спустился туман, и море под ним лежало в оцепенении, неподвижностью напоминая заросший кувшинками пруд. Вчера, когда обрушился шторм, я был вынужден полностью взять паруса на рифы и сейчас с великим неудовольствием и раздражением увидел что с тех пор ничего так и не изменилось. Ветра, впрочем, не было. В такой ситуации следовало бы поднять все имеющиеся на борту паруса, чтобы хоть как-то держать заданный курс. Тут я заметил, что мы все же не стоим на месте. Дизель молчал. Однако мы двигались. Яхта вела себя так, словно что-то ее буксировало, причем со скоростью, достаточной для появления кильватерных «усов», проглядывавших сквозь туман. Я бы сказал, мы давали порядка десяти узлов. Я прошел к штурвалу. Авторулевой, разумеется, был включен. Я посмотрел на нактоуз с компасом и лагом. Нечто немыслимое. В отсутствие ветра, парусов и при неработающем двигателе мы действительно шли в юго-восточном направлении со скоростью десять узлов. Может, угодили в какое-то течение? Находясь в тысяче миль от американского побережья, мы быстро возвращались обратным ходом к дому.
Не иначе отец что-то сделал с авторулевым. Но пусть даже так, я все равно не мог понять, что заставляло «Темное эхо» двигаться. Водоизмещение яхты семьдесят тонн. Что за странная сила под прикрытием тумана тянула наше судно, да еще с такой скоростью? Надо поразмыслить. На мореходных курсах, которые я посещал, нам ничего не говорили про подобные явления. Покамест ясно одно: авторулевой испортился. Можно ли его починить или нет — покажет время, но прямо сейчас делать нечего, придется вставать к штурвалу. Надо развернуться на сто восемьдесят, поднять паруса и пересидеть туман, а если возникнет необходимость, то и всю ночь. Северная Атлантика — широкое место. На борту вдоволь еды и воды. Однако чего мы не можем себе позволить, так это потерять момент движения. Надо идти вперед. По идее, именно это и требуется от парусного судна.
Тут я сообразил, что меня мучает голод. Вот уже больше суток во рту не было ни крошки. Да и где там отец? Чем вообще он занят? Такое чувство, что текущую передрягу мне приходится расхлебывать в одиночку. А тут вдобавок голод и жажда. Не говоря уже о загадочном поведении яхты, которая упорно рвалась в совершенно неправильном направлении, рассекая туман. Громко чертыхнувшись, я застопорил штурвал. Должен же человек поесть или нет? И отца надо поднимать. Простоять вахту у штурвала я могу, но только после подкрепления чем-то питательным. Отец мог бы приготовить мне миску супа, к примеру. Как минимум.
Из его каюты доносились голоса. Я знал, что отец сидит там в одиночестве, хотя упражнялся, надо полагать, в художественной декламации на разные лады. Я постоял у двери, прислушиваясь. Вроде какие-то клочки произведений имажинистов и вортуистов. Что-то из Уиндема Льюиса, фрагменты из Т. С. Элиота и, как мне показалось, Э. Э. Каммингса. А также кусочек рассказа Форда Мэдокса Форда. Что интересно, во всем этом наблюдался общий стержень: одно и то же десятилетие, к тому же авторы принадлежали к числу проживавших в Париже экспатриантов. Тут отец принялся цитировать Хемингуэя, точнее говоря, тот отрывок, который начинается словами: «Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена».
Я знал, откуда это: из рассказа «В чужой стране». Очень знакомая строка, потому что отец много раз повторял, что этот параграф — самый замечательный образчик прозы на английском языке, написанный в двадцатом веке. И я не взялся бы с ним спорить. Впечатление яркое, оттенено меланхолической каденцией; действительно, очень красиво. Но отец, укрывшись за дверью, повторял это предложение вновь и вновь, как мантру. И, подобно мантре, слова от непрерывного повторения потеряли свой смысл, превратились в абстрактное, непоследовательное нагромождение звуков.
«Осенью война все еще продолжалась, но для нас она была кончена».
И тут из каюты раздался смех — сардонический, чуть ли не ликующий. К тому же прозвучал он на ехидной и высокой ноте, которая ничуть не напоминала хрипловатое рычание отца. Я сразу подумал, что за дверью находится Гарри Сполдинг, обменивается шутками с моим родителем, с видом знатока копается в его оружейном шкафчике…, а в черепе виднеется пулевая дырка, из которой до сих пор сочится кровь.
Я чуть было не дал самому себе пощечину. Ведь дела-то у отца, похоже, совсем плохи. Попахивает сумасшествием. Если я пойду по его стопам, нам обоим конец. Меня охватил большой страх от звуков, доносившихся из каюты, от этого вороха бессмыслицы, чье происхождение, однако, свидетельствовало о наличии некой безумной логики. В мыслях отец находился в 20-х годах. В десятилетии Линдберга, Демпси, Карпентьера, Бриктоп и Аль Капоне.
Ну и Гарри Сполдинга, разумеется. О котором Сузанна говорила, что он дьявол во плоти.
Если я сейчас поддамся панике, то отца спасти не смогу. И мы оба погибнем. Палуба под ногами подрагивала теперь сильнее, словно яхта набирала скорость и импульс. Я на цыпочках двинулся в сторону камбуза. Пищу придется искать самостоятельно. Надо поесть, или я свалюсь. Хотя сейчас, разумеется, аппетит напрочь пропал.
— Мартин? — Я не ответил. — Мартин? Отчего ты не заглядываешь в наш маленький салон? У нас тут вечер культурных реминисценций. — Вновь смех, на сей раз приглушенный, будто кто-то силился сдержать веселье, прикрывая рот ладонью. — Очень душевная беседа, никаких формальностей. Иди, будешь дорогим гостем.
Так вот, значит, как ведут себя сумасшедшие… Получается, я в самом деле нахожусь посреди океана в компании с безумцем? Да еще на борту непокорной и своевольной яхты? Добравшись до камбуза, я заметил, что всхлипываю. Слезы капали на поверхности, с которых не успел сойти глянец выставочного зала. В море мы провели менее недели и успели оказаться жертвами катастрофы. Ситуация была безнадежна. Но плакал я вовсе не от ужаса или жалости к собственной персоне. Это была скорбь по отцу, коль скоро я верил, что уступил его тенетам безумия.