Темное эхо

Коттэм Ф. Дж.

В тумане, присев возле штурвала, я съел миску куриного супа с чечевицей, заедая куском размороженного в микроволновке хлеба. Обед увенчался порядочной порцией рома. Этот ром я пронес на борт в качестве своеобразной иронической шутки, направленной в пику морским традициям. Но я очень нуждался в выпивке, и в животе сразу потеплело; накатило чувство уюта, пока «Темное эхо» продолжала ровное и невозмутимое движение, следуя своему собственному курсу. Наверное, спиртное придало мне смелость. Стало ясно, что — хочешь не хочешь — придется в открытую противостоять отцу. В его каюте имелось оружие. В нынешнем иррациональном состоянии он был угрозой для самого себя и подвергал опасности нас обоих. Пожалуй, я буду вынужден его связать. Вот именно. Связать,

а затем пошвырять оружие за борт. Потому что закрывать глаза на это нельзя. Речь шла о радикальной перемене наших ролей, однако я обязан это сделать во имя сыновней заботы. К тому же имелся и сугубо практический, причем настоятельный императив такого сценария развития событий. Если мне удастся вывести отца из текущего бредового состояния, то он сможет помочь в управлении судном. Его мореходные навыки не уступали моим, и даже более того. Может, он и впрямь преднамеренно испортил авторулевого, а может, и нет. Как бы то ни было, острота ситуации и спиртные пары в голове сказали мне, что надо действовать решительно.

Я постучался.

— Прошу.

Каюта выглядела нормально. Нет ни резкой табачной вони, ни дыма, так что лампы освещали все помещение с недвусмысленной ясностью. Я бросил взгляд украдкой на оружейный шкафчик. На сей раз никакого зловещего блеска не видно. Своим внешним видом оружие просто напоминало о летальном характере собственного предназначения, однако сейчас в нем читалась некая нейтральность, которая раньше отсутствовала, а потому и наводила на мрачные мысли. Отец тоже был намного спокойнее, выглядел более сдержанным. По-видимому, он не забывал и поесть, раз уж нашел в себе достаточно сил, чтобы принять душ и побриться. Под ногами подрагивала палуба, свидетельствуя о том, что «Темное эхо» продолжает бунтовать. Можно подумать, что в тумане скорость яхты только увеличилась. Необъяснимо.

— Отец, мы идем обратным курсом.

— Знаю.

— Но почему?

— Мартин, ты хороший моряк, я наблюдал за тобой. Ты педантичен до мелочей, терпелив и вынослив. — Он усмехнулся, хотя улыбка вышла натянутой. — Я в восторге. Горжусь тобой, если уж говорить всю правду. Но на твой молчаливый вопрос отвечаю: я никакого отношения не имею к тому, чем занята яхта. Судно само так себя повело. Я тут ни при чем. — Я устало плюхнулся в кресло напротив отцовского письменного стола. — Все наши средства связи не работают. Сотовый телефон, спутниковый… Радиостанция вышла из строя. Эхолот невозможно включить, а электронная почта функционирует как бог на душу положит. Дизель вообще сдох. Единственная вещь, которая ведет себя более-менее нормально, — это компас. Да еще аварийный проблесковый фонарь, но кто его увидит в таком тумане? Нам известно направление движения, однако текущее местоположение мы определить не в состоянии. Да пусть даже и определим, что дальше? Мы ведь не можем подать сигнал бедствия. Словом, выкручиваться придется самим.

— Как ты полагаешь, этот туман, на который мы налетели… Может, он какой-то экспериментальный?

— Ты спрашиваешь, нет ли здесь руки военных? — улыбнулся отец. — Нет, Мартин, я так не думаю. Да и ты тоже. Слишком много времени утекло с тех пор, как субчик, наславший на нас этот туман, имел прямое отношение к армии. — Отец потянулся к фотографии яхты, которую впервые увидел в детстве. Взял рамку в руки. — Очень хорошо помню тот день, когда я впервые наткнулся на этот снимок. Энциклопедия лежала раскрытой именно на этой странице. В луже солнечного света, на комоде, тогда служившем мне письменным столом, за которым я делал школьные уроки. Мать клялась, что не трогала книгу, не клала ее на комод. А в те времена, Мартин, мы и понятия не имели, что такое прислуга. И уж конечно, сам я абсолютно точно не брал том с полки. Ну, как ты думаешь, это судьба? Некий всесильный план, диктующий мои устремления, формирующий текстуру моих грез? — Он поставил снимок на место. Поднял руки к лицу и потер веки: — После сорока жизнь становится труднее…

— В смысле?

— Начинаешь терять

гибкость. Подвижность. О, конечно, остается множество способов продолжать лелеять иллюзии молодости. В том-то и дело. Иллюзии, сынок, понимаешь? И твоя мечта, какой бы страстной она ни была, превращается в воспоминание. Приходит усталость. А усталость делает человека уязвимым.

Если честно, я почти и не слушал, чего он там болтает. Просто радовался, что он вновь стал похож на моего прежнего отца. Я имею в виду ту счастливую смесь напыщенной рассудительности, жалости к себе и здравого смысла, которую я с таким удовольствием опять разглядел в его словах. Оставалась, однако ж, проблема, что делать с нашей своевольной лодкой. Я бы назвал яхту хулиганистой, но ведь ей девяносто лет в обед. Такое впечатление, что на ее борту промышляют некие силы, мощь и опасность которых даже сравнивать нельзя с хулиганством. Яхта одержима нечистой силой, не иначе.

В эту секунду я невольно обратил внимание на зеркало. То самое, небольшое зеркало в латунной оправе, в котором я заметил отражение Сполдинга при своем первом и ужасающем посещении яхты. Оно висело на прежнем месте.

— Отец, ты должен прямо сейчас подняться на палубу. Надо попытаться развернуть судно, взять его под контроль. Или ты шкипер, или нет. Я считаю, что да.

— Бог свидетель, так оно и есть, — сказал отец и даже пристукнул кулаком по столешнице.

Челюсть его выпятилась, он прямо взглянул мне в глаза. Похоже, он настроен серьезно. Может, мне удалось вновь разжечь в его душе пламя гордости? В конце концов, речь шла о давней отцовской мечте, которая вдруг деградировала до уровня кошмара. А может, он вспомнил, что лодку благословил монсеньор Делоне. Как бы то ни было, обретя некое подобие нахальства и надежды на благоприятный исход, мы полезли наверх.

Туман сгустился еще больше, и опять-таки мне показалось, что скорость «Темного эха» возросла. Я крутил штурвал, но яхта упорно не желала сворачивать со своего курса. Мы подняли паруса, пытаясь заручиться поддержкой ветра, раз уж именно на это и рассчитаны яхты. Поддержки, впрочем, никакой не было, потому как ветер отсутствовал. Паруса угрюмо провисли в тумане, напоминая погребальный саван. Мы бросили за борт плавучий якорь, желая хотя бы замедлить движение, погасить импульс. Якорная цепь натянулась, кабестан зазвенел от напряжения, но шхуна как ни в чем не бывало рвалась вперед, рассекая зеркальную океанскую гладь.

— Можно подумать, мы ее только раззадорили, — заметил я.

— Это мы егораззадорили, — возразил отец, склонившись над нактоузом. — Если не свернем с курса, то дней через пять-шесть достигнем ирландского берега. И там пойдем ко дну. Или же налетим на мель. А может, разобьемся о скалы графства Клер.

У меня перед глазами уже стояла картинка, где на переднем плане кипящий прибой мотал доски, измочаленные об исполинские и ко всему безразличные мохерские утесы. И нам предуготовлена такая участь?

Мы стояли друг напротив друга. Туман пощипывал кожу, в легких накапливалась соль, крутом царила тишина, если не считать журчания воды за кормой семидесятитонного судна, на борту которого мы очутились в положении заложников. Или пленников. Несмотря на то что отец упомянул-таки Сполдинга, я не разделял его мнения, будто, дескать, привидение делит с нами этот вояж. Скорее я бы сказал, что во всем мире из людей остались лишь мы двое. Чувство полнейшей оторванности и беспомощности выводило из себя.

— Ладно, Мартин, пойду-ка я вниз. Я тут ничего поделать не могу.

— Можно подумать, там есть что делать.

— Хотя бы напьюсь.

Я промолчал.

— В общем, пошел я.

Я постоял еще с минуту, а затем спустился и сам. Включил компьютер, но электронная почта не желала работать в обе стороны. Тогда я взялся за сочинительство — эта привычка стала чуть ли не маниакальной, потому как надеялся, что обрету больше спокойствия таким путем, в отличие от отца, который искал бы утешения на дне бутылки.