Темные горизонты

Грэй С.

В колодце двора очерченный стенами квадрат зеленовато-желтого гнойного неба сочится мерзким дождем со снегом. Я помню, что в углу стояли мусорные баки на колесиках, но теперь они исчезли. Мне хочется вынести пакеты на улицу и бросить там, но разве я смогу объясниться, если меня поймают за этим занятием?

Делай, что д'oлжно. Таким должен быть мой девиз, только к этому я стремлюсь. Мысли об ограблении неотрывно преследуют меня. Поступил ли я правильно? Я позволил этим ублюдкам забрать все, что им было нужно, и даже не попытался строить из себя героя. Так

все советуют делать: «Не стройте из себя героя. Не вступайте в перепалку». Если грабители разозлятся, они могут перейти к насилию. Поэтому я просто сидел, пока они ходили по нашему дому, как по своему собственному. Я ничего не сказал. Ничего не сделал. Стеф винит меня за это, я знаю, но в целом ни она, ни Хейден не пострадали. Я справился. Я не хочу спрашивать себя, как бы я поступил, если бы они попытались навредить Стеф и… Даже думать не хочу. До этого не дошло. В итоге все завершилось благополучно.

В паре шагов от меня, среди грубо обтесанных камней стены, обшарпанная деревянная дверь в чулан, зеленая краска вспучилась пузырями и облупилась. Я заглядываю в полуподвальное окно, но стекла так запылились, что ничего невозможно разглядеть. Лицо у меня немеет от холода, руки затекли от напряжения, поэтому я, не подумав, открываю дверь и захожу в чулан.

В нос бьет запах сырости, гнили и плесени. Я тщетно обшариваю стену в поисках выключателя, но затем, смирившись, обвожу чулан лучом телефона. В углу под низким потолком громоздятся какие-то ящики, рядом, похоже, старая мебель, накрытая пропитанным пылью покрывалом. У дальней стены, неоштукатуренной и изъеденной плесенью, высится грубо сколоченная деревянная лестница, перекладины забрызганы краской, видно, что дерево прогнило. Я поворачиваюсь, собираясь уходить, но скорее чувствую, чем слышу, тихий писк, доносящийся из угла. Наверное, мышь или крыса, говорю я себе, вот уже в который раз пытаясь оправдать собственную трусость, но в этом звуке мне слышится что-то настолько знакомое, что я не могу заставить себя уйти. Он напоминает тихий, печальный плач ребенка. Я осторожно переставляю ноги на холодном пыльном полу, приближаюсь к источнику звука в нише одной из стен.

Там лежит голый матрас, на нем – груда каких-то полусгнивших простыней, потемневших от застарелой грязи и плесени. Я все еще слышу писк, уже ближе, он доносится из ниши. Сердце колотится в груди. Я направляю луч мобильного в угол. На полу покрытая пылью одежда, когда-то яркая, разбросанная в привычном порядке, – так оставляют на полу одежду дети. Пара броских кроссовок с изображением Скуби-Ду.

В чулане никого нет, но я все еще слышу этот плач, ребенок точно задыхается. Я должен это сделать. Я нагибаюсь и срываю с матраса простыни, поднимая столб пыли и мелкого мусора, отшатываюсь на два шага и разгоняю пыль. Под простынями никого нет, комната пуста, говорю я себе, потому что мне не хочется всматриваться в темноту, не хочется видеть кровавые пятна на матрасе.

Прежде чем мое сознание начинает задавать вопросы о случившемся, я торопливо покидаю чулан и только теперь вспоминаю, что все это

время держу в вытянутой руке три пакета с волосами. Направляясь к двери, я вижу три зеленых мусорных бака на колесиках – они стоят прямо у выхода из чулана. Я поднимаю крышку и бросаю в бак пакеты, не заглядывая внутрь. По руке проходит дрожь внезапного облегчения. Крышка громко грохочет, и звук эхом отражается от мрачных стен, неуместный в этом могильном склепе. Он выгоняет меня на холод двора. Ловя губами ледяной ночной воздух, я иду к своему подъезду и вдруг натыкаюсь на кого-то, выходящего из тени проулка.

– О, pardon [12] , – говорю я. Это одно из слов, которые всегда вспоминаешь, когда нужно скрыть отчаяние или шок.

Сумасшедшая с верхнего этажа – чем чаще я говорю себе, что нельзя так думать о ней, тем сильнее эта мысль впечатывается в мое сознание, – уронила пакет с продуктами, присела на корточки и, кряхтя и отдуваясь, собирает их. Два апельсина покатились по брусчатке двора в сторону сточной канавы.

– Простите, позвольте помочь, – говорю я, метнувшись за апельсинами.

12

Извините (фр.).

Мою ногу пронзает боль.

Женщина встает и протягивает пакет, чтобы я положил туда апельсины.

– Мне очень жаль.

– Что вы там делали? – спрашивает она, указывая на чулан.

Почему-то я чувствую себя виноватым, как будто вторгся на чужую территорию. Я все еще задыхаюсь, и поэтому мне непросто изъясняться.

– Не знаю. Я просто искал мусорный бак.

Женщина пожимает плечами. По крайней мере, на этот раз она на меня не кричит. Это мой шанс разузнать хоть что-то об этом доме, поэтому я пытаюсь успокоиться. Я хочу узнать, почему дом в таком хорошем районе почти заброшен, но стоит мне начать: «Вы не подскажете…», как ночь взрезает вопль боли. На мгновение женщина отшатывается, ее маска самообладания рушится, и я вижу на ее лице ужас, неприкрытый ужас маленькой девочки – как вспышка, как маленькое облачко, закрывшее лик луны и тут же развеявшееся. Из сточной канавы выбирается кошка, лениво идет к нам, подергивая хвостом и мяукая – душераздирающий вопль. Может быть, именно она и издавала эти звуки, пока я был в чулане?

– О Лалу… – Женщина бормочет что-то по-французски, воркуя с кошкой.

Я не могу спросить у этой женщины все, что мне нужно выяснить, а она уже перестала обращать на меня внимание, поэтому я поспешно говорю:

– Вы знаете Пети?

– Excusez? [13]

– Пети. Люди, которые живут в нашей квартире. Кто они?

13

Простите? (фр.)

Конец ознакомительного фрагмента.