Темные силы
Шрифт:
Люди в синих мундирах, чувствуя, что городских показателей им не перекрыть («у нас же деревня, мы тут все свои, поэтому особо-то резко стесняемся заявителей посылать, вот им и не набрать отрицательных примеров»), проявили чудеса изобретательности и отправились по школам: опрашивать детишек, не отбирают ли у них деньги, не воруют ли вещи, и если да, то реагирует ли милиция на такие сообщения. Видимо, и тут дело обстояло совсем плохо, нужная статистика все не набиралась, пока прокуроры не раскопали мальчика-второклассника, у которого зимой из школьной раздевалки пропала
— А ты родителям рассказал про то, что шапочку украли? — спросили добрые дяди с прокурорскими погонами.
— Рассказал, — кивнул мальчик.
— А они в милицию заявляли? — допытывались правдоискатели.
— А чего им заявлять, — неосмотрительно удивился пацан. — У меня же папа — начальник уголовного розыска.
— Как ты думаешь, что прокуратура сделала? — горько поинтересовался местный опер у Синцова.
Я уже догадалась, но благоразумно помалкивала, боясь вслух произнести свои догадки.
— Прокуратура проверила, не возбуждено ли дело о краже шапочки, — наперебой стали рассказывать присутствующие, — обнаружили, что дела такого нет, и заявления даже не поступало, и…
— Возбудили уголовное дело на папу мальчика, начальника уголовного розыска, за сокрытие преступления.
— Знаешь, как обосновали? Рассудили, что пацан к нему обратился не как сын к отцу, а как гражданин к сотруднику милиции.
— Вон, Митрич наш пошел в прокуратуру на допрос. Может, сегодня и обвинение предъявят.
— Спасибо, что под стражу не взяли.
После этих слов опера дружно наполнили рюмки и хором выпили за здоровье Митрича. Мне стало не по себе. Я, наверное, впервые в жизни застыдилась, что работаю в прокуратуре.
— Ну, а у вас чего? — дошло наконец дело и до наших проблем.
Синцов осторожно рассказал про наш интерес. Опера оживились.
— Чего, Пашка Иванов у вас засветился?
— Давно его тут было не видно, с зимы, да? — А с тех пор, как благодетель его когти рванул.
— Он парень безобидный, и справочка есть.
— Эй, вы чего? — наклонился ко мне мой сосед, наверное, уловив с моей стороны некоторый скепсис по отношению к такой характеристике Паши Иванова. Да что там скепсис; видимо, такая гамма чувств отразилась на моем лице, что теперь уже все опера уставились на меня.
— Ничего, — наконец ответила я. — Он тут никого не поджигал?
— Поджигать не поджигал, — медленно ответил мой сосед по столу. — А что, хлестался, что ли? Было с ним такое, чуть что, сразу намекал, что недолго и на воздух взлететь.
— Да-а? — я уже не скрывала скепсиса. — И что? Кто-нибудь взлетал?
— Да ладно, — отмахнулся мой собеседник, —не надо делать из Пашки-дебила террориста-смертника. Кого он может взорвать? Кишка тонка.
— Но вообще, взрывчатка у него была, — неохотно признал другой опер. — Была. Мы сколько у него изъяли в прошлом году? Килограмма три, так?
Все закивали головами.
— Изъяли взрывчатку? И дело не возбуждено?
— А что толку возбуждать? — заговорили они наперебой. — Тут у каждого в сарае по мешку взрывчатки, рыбу глушить. И у нас имеется, что ж мы, суки, что ли, сами глушить будем,
Уж это-то я знала хорошо, под этим предлогом и приехала. Комбинат загибался; хоть он и вонял, как сволочь, отравляя окружающую атмосферу, но уже из последних сил. Оборудование им уже не принадлежало, сырье покупать было не на что, рабочие чаще проводили время в пикетах, чем на своих рабочих местах, забыв, что такое получать зарплату в кассе предприятия.
А все потому, что на комбинате было провернуто неординарное мошенничество, к которому никто не знал с какого боку подступиться. Уже на всех уровнях советовались, что делать, но мнения разделились: одни кричали, что состав тут бесспорный, другие — что состав тут, конечно, есть, но нам его не доказать никогда, а это равносильно тому, что состава никакого нет.
Правда, посидев в этой удушающей атмосфере, я стала потихоньку склоняться к мысли, что если такой вонючий комбинат закрылся из-за того самого мошенничества, то и слава богу, и привлекать за это кого-то у меня руки не поднимутся.
Наконец стол опустел, опера споро собрали тарелочки, помыли рюмки, и кабинет принял рабочий вид. Почти все разошлись по своим местам, а хозяин кабинета стал тихо о чем-то шушукаться с Синцовым.
Я их не слушала, потому что попросила разрешения позвонить на комбинат и была сосредоточена на разговоре с главным инженером. Поскольку именно он был инициатором возбуждения уголовного дела, строчил жалобы во все инстанции и обивал пороги, он завопил от радости и тут же предложил прислать машину, чтобы доставить меня в самое сердце этого зловонного монстра и все показать на месте. Допрос его в деле имелся, но место событий посмотреть всегда интересно, поэтому я согласилась. Синцов остался в отделе, а я с помпой села в черную раздолбанную «Волгу» и отправилась на свидание с главным инженером, подпрыгивая вместе с машиной на ухабах.
По дороге мы миновали старинную церквушку, правда, в очень хорошем состоянии, и я мысленно отметила, что на обратном пути в отдел обязательно заскочу сюда, раз уж изъятая у моего обидчика Библия была при мне. Я даже открыла ее и пролистала, в который раз обратив внимание на необычный краситель, которым были нацарапаны на полях значки. И не иероглифы, и не арабская вязь, и не латиница, и не просто рисунки —все эти каракули, смысла которых я уловить не могла, были какого-то странного красно-бурого цвета. Очень похожие на выцветшую кровь. Но я отогнала эту мысль. Это было бы слишком.
6
Комбинат меня впечатлил. К зловонию я постепенно начала привыкать, оно уже не казалось мне таким ужасным, хотя комфорта в жизнь не добавляло. А когда я зашла за монументальные ворота и оглядела бескрайнюю территорию, сплошь усеянную ржавыми обломками каких-то невероятных станин, похожими на обгоревшие остовы динозавров, у меня мороз побежал по коже.
— Вот, — горько сказал главный инженер, обводя широким жестом свои захламленные угодья, — вот что осталось от процветающего предприятия…