Темные
Шрифт:
Сначала Наташа ничего не чувствовала. Лишь слабое, чуть заметное покалывание в ранке и жар кожи дочери под своей рукой. У Жени снова была температура. Потом надрез стало неприятно щипать, и женщина с удивлением поняла, что запястье слегка онемело. Ощущения и впрямь были, как при переливании крови, которое ей приходилось однажды делать.
Внезапно обсидиан у сердца потеплел и запульсировал, а между плотно прижатых друг к другу рук, её и Жени, стало пробиваться белесое свечение. Ощущения были, мягко говоря, не самые приятные, но по спокойному лицу колдуньи Наташа поняла, что все идет как
Приступ головокружения накатил совершенно неожиданно, заставив Наташу схватиться свободной рукой за подлокотник кресла. Пальцы, вцепившиеся в прохладное дерево, ощущались онемевшими и странно чужими.
"Так, а вот и первые симптомы энергетического истощения, предсказанные колдуньей!"
Сосредоточившись на голосе Феофании, звучавшем для неё сейчас, как сломанный приемник – то еле слышно, то почти оглушающе, Наташа постаралась дышать поглубже, закрыла глаза, но особых улучшений не заметила, наоборот, под сомкнутыми веками заплясали цветные круги, а в желудке противно зашевелилась тошнота. Однако, вопреки массе неприятных ощущений, на губах у женщины появилась хоть и слабая, но довольная улыбка. Ритуал работал, а на все остальное ей было глубоко наплевать.
Наташа осторожно приоткрыла глаза, пытаясь рассмотреть лицо дочери и понять, есть ли какое-нибудь улучшение. Ощущение было такое, будто она смотрит в длинный туннель или самодельную подзорную трубу. Картинка слегка размывалась по краям, фокус плавал, а потом перед глазами и вовсе начало стремительно темнеть.
– Как там Женя? – это все, что успела прошептать Наташа, прежде чем провалиться в черный омут беспамятства.
Колдунья довела ритуал до конца и склонилась над потерявшей сознание женщиной. Провела раскрытой ладонью с головы до ног – слабое фиолетовое свечение окутало Наташу, словно кокон, и погасло, дыхание стало ровным и спокойным – обморок перешел в глубокий сон. Затем Феофания трансформировала кресло в мягкую кушетку и накрыла спящую пушистым пледом.
– Спи, – прошептала колдунья. – Ты отдала слишком много сил, теперь настал мой черед. Надеюсь, наша с тобой жертва не будет напрасной, и мы вернем твоё дитя.
С этими словами она взяла малышку на руки, вышла из комнаты и подошла к одному из книжных шкафов.
По мановению её руки одна секция отъехала в сторону, открывая скрытый проход в подземелье, освещенное неверным светом факелов.
Она спустилась вниз по винтовой лестнице и остановилась у высокой дубовой двери с круглой кованой ручкой, прочитав отпирающее заклинание, толкнула дверь и оказалась в круглой комнате без мебели с огромным алтарем из белого мрамора.
Феофания положила ребенка на алтарь и, вооружившись угольком, лежавшим у подножия, принялась проводить на светлом камне линию за линией, вычерчивая пентаграмму. Дочертив одну, она принялась за вторую, вписывая её в предыдущую. Тело лежащей девочки оставалось точно в центре рисунка.
Дочертив, колдунья отложила уголек в сторону и, достав из-за пояса кинжал, одним взмахом сделала себе на запястье разрез.
Нарисовав на верхушках пентаграмм символы собственной кровью, она провела ладонью над порезом, залечивая рану, и щелкнула пальцами. В её руке появились свечи, которые она расставила в нужных местах, шепча
Феофания скинула с себя всю одежду и по каменным ступеням поднялась на алтарь. В ярком пламени свечей её тело казалось юным и прекрасным, да и сама колдунья выглядела сейчас как двадцатилетняя девушка. Распущенные черные волосы окутывали её, точно плащ, и опускались до самых колен, глаза горели, как два драгоценных агата, четко вырезанные ноздри тонкого носа чуть подрагивали, вдыхая дым волшебных свечей.
Она опустилась рядом с девочкой, ложась на бок, затем, обхватив её руками, перевернулась на спину, укладывая ребенка себе на живот и занимая место в центре пентаграмм.
Феофания глубоко вдохнула и резко выдохнула, в тишине комнаты гулко прозвучали слова древнего заклинания, и черные линии пентаграммы вспыхнули золотистым ровным цветом, откликаясь на призыв.
Точки, где пальцы колдуньи касались тела ребенка, кольнуло острой болью; девочка слабо вскрикнула, и жар – сильный, постоянный, как солнечный, начал расползаться от отмеченных прикосновениями точек по всему телу, словно окутывая ребенка собой. Колдунья приподняла голову, оглядывая девочку, и увидела золотистую, подрагивающую маревом непрозрачную пелену магической силы.
Когда вся Женя была окутана мягким ласковым жаром, Феофания нервно облизнула губы и звонко выкрикнула еще один призыв. Жар усилился; перед глазами у колдуньи всё поплыло, смешалось, как во сне, истома разлилась по телу. Кровь шумела в ушах, и очень хотелось спать, но Феофания не закрывала глаза; она смотрела на девочку, на её искажённое мукой лицо, на капельки пота, выступившие на лбу, на прикушенную нижнюю губу, на морщинку между бровями. Она чувствовала, как магические жилы внутри ребенка наливаются горячей силой; она струилась по ним, умиротворяя, возрождая, исцеляя.
И с каждой секундой малышка выглядела все лучше и лучше – ушла мертвенная бледность, и на щечках появился румянец, дыхание выравнивалось и становилось спокойнее, как будто сама жизнь вливалась в неё вместе с магической силой. Девочка слабо пошевелилась, но колдунья по-прежнему тесно прижимала к себе её тельце, чтобы не прервался контакт. Жар начал уменьшаться, спадать, как вода при отливе, а когда ушёл совсем, Феофания обессилено прикрыла глаза.
– Мерлин мой, всё получилось, – тихо шептала она, гладя девочку по мокрым от пота волосам. – Теперь ты поправишься, осталось лишь совсем чуть-чуть.
Немного придя в себя, колдунья встала, прижимая ребенка к груди, и, спустившись с алтаря, превратила своё платье в просторную мантию. Взмах руки и черный шелк окутал её вместе с девочкой. С трудом держась на ватных от слабости ногах, она проделала обратный путь.
В спальне она опустила свою драгоценную ношу на кровать и призвала со стола кубок с заранее приготовленным зельем. Ещё раз надрезав себе запястье, она повернула руку – тяжелые капли крови упали в темную жидкость. Зелье вспыхнуло ярко-малиновым цветом, забурлило ключом, чтобы через минуту превратиться в совершенно прозрачную жидкость.