Темп
Шрифт:
Татьяна Львовна. Симочка, ты куда же уходишь?
Калугин. Я сейчас, за папиросами… (Уходит.)
Данило Данилович. Так как же… лодка ждет… поедем с нами? Что? Не состоялось? Да…(Уходит.)
Татьяна Львовна(со слезами). Эх, вы!.. Еще мужа моего называли… Эх, вы!.. (Уходит.)
Гончаров. Какой ужас!.. Касторкнн… Бежать нелепо… Бездарная история…
Идет пьяный, поет.
Пьяный.
На берегу сидит(Гончарову.) Гляжу я на вас, какой вы задумчивый… блондин или брюнет — не пойму. Слушайте, гражданин, вы не обижайтесь, пожалуйста, я к вам не пристаю, как какой-нибудь Мендель Маранц, но у меня общительное сердце, ей-богу. Представьте себе, приезжаю я в отпуск, так сказать, после долгой разлуки и не узнало окрестностей родного города. Здесь было дичайшее степное пространство, невообразимая скифская степь, так сказать. Я по натуре человек беспартийный, но под впечатлением грандиозных картин становлюсь марксистом. Посмотрите, это же не завод — это же проблема. Конечно же, я пьян, и вы меня презираете, но я тронут… Вы не думайте, что я умом тронут, — я всеми фибрами моей расположенной души. Если хотите, я замолчу, как пробка.(Пауза.) Вам, конечно, все равно, но Сергею Тишкину, который здесь воспитан ребенком, не может быть все равно… И если бы он был Бальмонтом или Владимиром Маяковским, то сочинил бы роман из жизни… Литература есть вдохновение сердца. Я, может быть, целовал эту землю, как пилигрим, а вы смеетесь надо мной… — Над пьяным всегда смеются, но пьяные, как сказал Мендель Маранц, проникают в бездну чувств, ибо… заметьте, ибо… что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. По-моему, вы черствый человек. Ибо у вас самолюбивое выражение на лице. Сергей Тишкин психолог-иллюзионист… До свиданья, гражданин! У вас очень самолюбивое выражение па лице, но… и дальше не скажу. Ха-ха-ха! Сергей Тишкин — факир. (Поет.) «Тоска-печаль, надежды ушли…»
Гончаров. Что это я хотел сейчас сделать? Что-то такое я хотел сделать? (Встает. Через окно на столе снимает трубку телефона.) Так будет лучше.
Вошел Болдырев.
Болдырев. Вы один?
Гончаров. Садитесь, Степан Семенович. Я, знаете, только что пришел и вот скучаю.(Снимает шляпу, пальто.)
Болдырев. У вас никого нет?
Гончаров. Кому же у меня быть?
Болдырев. Ну, ладно. Мне надо с вами поговорить.
Гончаров. Да, я понимаю… Вам надо со мною поговорить…
Болдырев. Прежде всего, товарищ Гончаров, я считаю, что вам следует подать заявление об отставке.
Гончаров. Да, я подаю заявление об отставке.
Болдырев. Вот, собственно, все, что я хотел пока вам сказать. (Уходит.)
Гончаров. Сегодня он уже не подал мне руки… Сегодня мне все плюют в лицо… Интересно, что — можно ли так сказать: зенит бездны?.. Какая глупость! Какой я действительно… Где мои сигары? У меня были хорошие, крепкие сигары. (Уходит в комнату.)
В это время появился Касторкин, одетый в тот же костюм, что и на вечеринке. Касторкин выбрит, немного пьян, с гитарой.
Касторкин (пританцовывает, поет).
Я хочу забвенья… я хочу гитару…ЯТри месяца не виделся с другом. И, чорт возьми, как радостно увидеть теперь друга после долгой печальной разлуки! (Поет.) Аллилуя, ах, аллилуя… Радостный фокстрот, ей-богу. Аллилуя, ах, аллилуя… Юрий Николаевич, вы дома?
Гончаров (говорит все время из комнаты). Садитесь, Касторкин. Я дома.
Касторкин. Спасибо за гостеприимство… Аллилуя, ах, аллилуя!.. А трубочку с телефона зачем же сняли? А? Не слышу… Молчите? Аллилуя, ах, аллилуя… По телефону часто звонят? Так, Юрий Николаевич?
Гончаров. Так.
Касторкин. Аллилуя, ах, аллилуя!.. Вы меня простите, Юрий Николаевич, что я у вас пою, но мне ужасно весело. Аллилуя, ах, аллилуя!.. Я три месяца не разговаривал по телефону… Аллилуя, ах, аллилуя!.. Да, аллилуя, вот, аллилуя, ах, аллилуя, ох, аллилуя!.. С тех самых пор, как вы вот у этого столика переговорили по телефону за инженера Касторкина… Помните, Юрий Николаевич?
Гончаров. Помню, Касторкин.
Касторкин. Не отрицаете, Юрий Николаевич?
Гончаров. Не отрицаю, Касторкин.
Касторкин. Аллилуя, ах, аллилуя… У меня изменился голос, вы не находите? Ах, аллилуя… Но все же меня можно узнать по голосу, не правда ли? Вас тоже узнали по голосу… Гончаров, а Гончаров… а про телефонисточку вы позабыли? Черномазая, черноглазая, комсомолка, на коммутаторе сидит… Черномазая, черноглазая… (Поет.) «Очи черные, очи жгучие…» А мы ее, Гончаров, припомнили… Аллилуя, ах, аллилуя… Мне определенно весело. Почему же вы прячетесь, как крот? Давайте споем вместе: аллилуя, ах, аллилуя, да аллилуя, эх, аллилуя… Давайте заведем граммофон. Давайте соберем друзей и дам… Я хочу продолжать веселье, которое мы прервали три месяца тому назад… Гончаров, а Гончаров! Это же невежливо. Честный, прямой, простой парень приглашает вас повеселиться. (Играет, пританцовывает.) А вы прячетесь. Вам стыдно? Вам страшно, Гончаров, страшно? Эй, философы!.. Я бы, например, желал с вами поговорить о темпе… о темпе… о моих паровозах, которые будут стоять под парами… Гончаров, но я могу вам протянуть руку, а вы мне не протянете руки, ибо вы мните себя колоколом земли русской. Инженер Гончаров, покажитесь!.. (Направляется к двери.) Аллилуя, ах, аллилуя… Эх, аллилуя!.. (Останавливается у двери, судорожно ударяет по всем струнам гитары, поднимает ее, бросает перед собой, как бы защищаясь, и пятится назад, закрывая руками глаза.)
КАРТИНА ДЕВЯТАЯ
Правая и левая стороны сцены заняты выступающими углами заводских сооружений, уходящих вверх. В дымке сумерек видна вдали башня. Там же действует кран. Строители где-то наверху. На сцену выходит Болдырев. Осматривает строительство и, заинтересовавшись чем-то, садится, задумчиво смотрит. Чернорабочие катят вагонетки. Кто-то пришел к водопроводной колонке, снял рубаху, облился.
Тот, кто облился. Умная голова воду придумала. (Надел рубаху, ушел.)
Явились три работницы-кирпичницы. Они одеты по-праздничному.
Первая работница. Он! Ей-богу, он! Сидит думающий…
Третья работница. Бабы, а бабы!
Вторая работница. Ну?
Третья работница. А как он есть думающий, так нам, может, до него не прикасаться? А? А то выйдет абсюрд.