Темп
Шрифт:
Он ее узнал, но не сразу понял, что испытал, увидев ее здесь, в этой стране, в этом городе, в этом отеле. Нечто вроде ощущения, что предполагал здесь ее встретить. В руках у нее был предмет, назначение которого не поддавалось четкому определению: моток, клубок, веретено. Ему вспомнились дети феллахов, которых он когда-то видел в кочевых палатках за изготовлением ковров или тканей, последних образцов искусства бедуинов. Может быть, здесь, в каком-нибудь уголке отеля, она работает на глазах у клиентов на каком-нибудь специальном архаичном ткацком станке, в лавке ремесленных изделий.
Однако подобное объяснение опровергалось обстоятельствами двух предыдущих встреч со странной девочкой, одетой в черное. В таком аэропорту, как аэропорт Кеннеди, можно заметить множество своеобразных лиц: хиппи, евреи-ритуалисты, азиаты. А вот дети внимание привлекают редко. Он ее заметил у подножия самолетного трапа, но не понял, спустилась ли она по нему сама или же ждала,
И вот теперь опять… Можно подумать, что она следует за ним и что теперь он будет встречать ее на всех этапах своего пути. Если поразмыслить, при современных скоростях воздушного транспорта подобные вещи встречаются постоянно, и люди, прибывшие из Соединенных Штатов, вдруг обнаруживают, что, не договариваясь, они включили в свой путевой блокнот одни и те же маршруты, одни и те же остановки и что они призваны встречаться друг с другом на протяжении всего своего путешествия, вплоть до Сингапура или Бандунга. Тут Арам захотел приблизиться к ней, чтобы ему было удобнее наблюдать и по крайней мере разобрать, что у нее в пальцах, — он еще ни разу не видел ее с пустыми руками. Однако внезапная слабость удержала его там, где он стоял. Ребенок поднял глаза и уставился на него. Огромные, отливающие каким-то минеральным блеском глаза, привыкшие к мраку, как глаза кошек или ночных затаившихся на низких ветках птиц. Вдруг она повернулась и убежала. От всего этого у него осталось странное, но все же успокаивающее впечатление, словно представшее перед ним видение напомнило ему какую-то предшествующую действительность и, хотя он не уловил его смысла, приглашало его вновь туда войти.
В бюро приема он тут же отметил, как изменилось отношение к нему и с какой готовностью отвечают на его вопросы. Вмешательство Асасяна принесло свои плоды; может быть, роль последнего была более значительна, чем та, что отводилась человеку, исполнявшему аналогичные функции в былые времена. Одновременно он узнал, что один из подвальных этажей целиком отведен под shopping, [74] где клиенты, не выходя из здания, не подвергая себя риску потеряться в невероятных лабиринтах улиц, названия которых указаны только на арабском языке, имеют возможность купить, что им нужно из одежды, украшений, парфюмерии и т. д., не говоря уже об обычном хламе вроде фигурок Гора и Нефертити, изготовленных, по-видимому, в Японии, а также целого underground [75] фаллических поделок, особенно обращающих на себя внимание тех, кто прогуливался перед этими лавочками.
74
Торговый центр (англ.).
75
Подполье (англ.).
Араму оставалось лишь следовать за толпой. Он был очень удивлен, обнаружив здесь, по обе стороны двух центральных аллей, выходящих на большую площадь с фонтаном, обсаженную настоящими растениями, пальмами, папирусами, хамеропсами, множество роскошных магазинов, под стать тем, которые можно найти в Париже, Мадриде или Лондоне. Он не впервые встречал в пятизвездочных отелях такого рода торговые галереи, — подобная система еще в большей степени заключает туриста в своего рода замкнутое, отведенное только для него пространство и одновременно как бы намекает, что снаружи его подстерегает масса неприятностей. Однако тут впервые подобной функциональной и хитроумной программе следовала, осваиваясь в обществе потребления, — почти на уровне супермаркетов — одна из прежних жемчужин системы «Ласнер-Эггер».
В существовании этого маленького подземного городка с кондиционированным воздухом, отвечавшего разнообразным требованиям, как серьезным, так
Поскольку этот этаж и все расположенные выше, вплоть до террас, должны были стать обрамлением их египетского свидания, логика подсказывала, что лучше заранее ознакомиться с этим макроорганизмом, с этим большим монументальным гетто, переливающимся всеми своими огнями в центре своеобразного запретного города, куда посетители вступали осторожно, преимущественно группами, а потом, проведя там некоторое время, задерживались в царящей прохладе, за этими огромными окнами.
Арам сначала прошел через сады и обошел здание снаружи. Тот же самый построенный Тобиасом и одновременно неузнаваемый отель стоял, как прежде, возвышаясь на своих когда-то вбитых в песок сваях, увенчанный двумя дополнительными этажами, — новая терминология требовала, чтобы они назывались обзорными, — обращенными к Гизе и, поверх банального городского смешения, к самому фантастическому горизонту из всех созданных человеком.
Немного спустя, спасаясь от шума, пыли и нескольких уже успевших к нему приклеиться почтенных сводников и уличных торговцев, он вернулся в здание. Этот новый американо-каирский вариант «Ласнер-Эггера» не имел почти ничего общего с тем, что он видел всего три года назад; с большим и роскошным жилищем несколько в викторианском стиле, стоявшим когда-то на берегу Нила как веха на пути в Индию. От него осталась только часть фасада, несколько внутренних убранств — арабские салоны с их имитациями мрамора, с ценными деревянными облицовками, с фаянсовыми плитками и коврами — целый ансамбль, отражающий реальную и немного сентиментальную любовь к Востоку и к его образу жизни. При изменении planning [76] отеля эти убранства остались, можно сказать, чудом, причем не столько благодаря уважению к прошлому, сколько из-за какого-то фетишизма.
76
Планировка (англ.).
Что же касается остального, то огромное высвободившееся пространство в центре отеля, где перекрещивались широкие проспекты первого этажа, захлестываемые нескончаемым потоком посетителей и туристов с каким-нибудь значком на груди, имеющих вид членов благотворительного общества, являлось сразу — в зависимости от времени суток — и театральным фойе, и валютной биржей, и вокзальной платформой в момент прибытия Восточного экспресса, и, наконец, толкучкой приглашенных вокруг буфета в момент светского приема, где перемешивались различные национальные одежды и расы. Греческий, армянский и еврейский Египет исчез в дымке перемен, и теперь амальгама составлялась с помощью других этнических компонентов: с ливанскими и саудовскими доминантами и с широкой гаммой физических типов и цветов кожи, с аристократической худобой некоторых кочевников, с ожирением некоторых юных чрезмерно откормленных, чрезмерно «долларизованных» принцев, которых безумная страсть к машинам все больше и больше лишала возможности двигаться, даже когда они предавались — теперь уже у себя, на побережье Персидского залива, и не на лошадях, а в ландроверах — истреблению популяций газелей. Вероятно, здесь были в той или иной мере представлены Ирак, Бахрейн, Кувейт и другие суверенные государства, как то позволяла предполагать панарабская конференция в соседнем здании. Эта абсолютно стабильная смесь, это «соприкосновение», оставляя нетронутыми границы и предрассудки, еще больше усиливали взаимонепроницаемость, существующую между всеми этими людьми, которые перекрещивали свои пути, сидели в одних и тех же клубных креслах, на тех же диванах с меняющейся геометрией, но взаимно друг друга игнорировали и едва друг друга замечали.
По правде сказать, все это хроматическое движение, эта круговерть, которые Тобиасу показались бы бессмысленными, — если бы, разумеется, он не придумал какого-нибудь способа извлечь из них выгоду, — представляли собой зрелище одновременно и удручающее, и тонизирующее. Конечно, с бесконечными путешествиями, предполагающими неизбежные временные паузы и каталогизированные очарования, а вечером, в отеле, после изнурительного дня, стереотипную, одну и ту же на всех широтах провинциальную болтовню, навсегда покончено.
Всех этих людей, устремлявшихся в погоню за каким-нибудь миражем, казалось на протяжении всего маршрута повелительной рукой рассчитанного и превратившегося в предлог для всяких пересадок, перемен кухни и жилья, увлекали за собой некие движущиеся поручни, причем им самим с трудом удавалось скрывать — достаточно было послушать их жалобы, их препирательства, — что путешествие нагоняет на них величайшую тоску и используется ими лишь в качестве алиби для того, чтобы оправдать их невозможность оставаться дома.