Темп
Шрифт:
Обычно сон отвечал на его зов немедленно. Он сразу погружался в него, как в волну, которая тотчас уносила его в открытое море и приносила обратно только утром. Несколько раз он поднимался, чтобы открыть окно, но снаружи дышать было еще труднее. Бутылка минеральной воды «Эвьян», стоявшая рядом, была пуста, а сбившуюся постель нужно было бы перестелить. Он отбросил подальше наполовину прочитанный детектив. «Битое стекло на каждом повороте». Эффектное название, никак не связанное с сюжетом. У них в запасе их, наверное, целая уйма, чтобы лепить их куда попало, как это практикуется с порнофильмами.
Его взгляд привлекла другая обложка, с более интригующим названием: «Ребенок держит смерть за руку». «Где только они такое выкопали?» — подумал он.
Ночь всегда создавала ему некий странный, особый мир, в котором
Он все еще испытывал затруднение, когда пытался сделать вдох всей грудью, и смог даже определить точку в плече, откуда исходит это болезненное ощущение. Впрочем, не мог заснуть он не поэтому. Не мог заснуть он скорее из-за ощущения какой-то нехватки — чего-то такого, что должно было бы произойти и действительно происходило практически каждую ночь, где бы он ни был, но что здесь, в этот момент, в этой комнате, где не осталось никакого следа от предыдущего приезда, запаздывало и не создавало в нем обычного расслабления, после которого ему оставалось только отдаться на волю уносящей его волны.
Любой телефонный звонок, вибрирующий в отдаленной части этажа, — звукоизоляция здесь была хуже, чем на нижних этажах, где подобная проблема перед архитекторами никогда не вставала, но, очевидно, была решена самими задействованными материалами, — любой телефонный звонок будил в нем странное любопытство, и всякий раз он не мог удержаться от того, чтобы не приостановить чтение и не напрячь слух, словно этот не предназначенный ему разговор мог достигнуть и его ушей. Он бы с облегчением воспринял любое вмешательство извне, способное нарушить это несколько нездоровое ожидание события, которое, как ему хорошо известно, произойти не может. Не могло быть и речи о том, чтобы за такой короткий срок Дория вдруг напала на его след. Он представил себе, как она в Лондоне или в Монтре вертится в четырех обитых персиковой узорчатой тканью стенах и призывает небо в свидетели его бегства. Он не впервые расстраивал компанию или ускользал у нее из-под носа, но зато впервые скрывался в неизвестном направлении после предложения подобного масштаба. Когда-то, лет десять назад или даже, может быть, пять, такой брачный проект имел бы все шансы воплотиться в жизнь. А еще раньше он мог бы оказаться чудесным исходом. Но теперь?.. Действительно ли она этого хочет? Мысль, вероятно, возникла у нее из-за того, что успех ее фильма — только был ли там действительно успех или всего лишь организованная Хасеном шумиха? — несколько выбил ее из обычной колеи. В любом случае им нужно объясниться, и пусть она поймет ситуацию. Новую ориентацию его жизни. Она, очевидно, поймет, и их ночные диалоги могли бы возобновиться, только, быть может, не так часто. Успех ее фильмов, вероятно, принесет ей другие радости. Вот уж сколько лет они обменивались так новостями! И как только им удавалось находить друг друга! А какое чувство безопасности — иметь возможность вот так связаться по телефону! И она останется его белой королевой. Единственной фигурой, перешедшей из прежней игры в новую.
Однако эта конвенция не могла реализоваться сегодня ночью, поскольку ни в Монтрё, ни в Лондоне никто не знал, где он сейчас находится. Ему никак не удавалось преодолеть связанное с бессонницей возбуждение, подстегиваемое вопросами, которые начали его терзать, поначалу где-то в подсознании, с того самого часа, как его самолет взлетел в Куэнтрене. Больше всего ему недоставало возможности принимать и отбивать мяч его дорогой и безумной Дории, возможности слышать ее раздающийся невпопад смех, ее голос, в котором он никогда не переставал любить некоторые хриплые, надорванные, диссонирующие интонации.
В конце концов ему надоело крутиться
Глухое потрескивание автомата, потом все смолкло. Подозрительная тишина. Отзвучавшая очередь проникла в его сон, не разбудив, а приведя в полусознательное состояние, которое позволяет регистрировать лишь какие-то отдельные звуки; он различает сирену полиции или «скорой помощи», но взрывов не слышно. Как человек, который просыпается после пьянки, он прежде всего задает себе вопрос, где находится… В Калькутте? В Ливане? Где-нибудь в deep south [80] во время рассовых волнений? В стране, где жгут здания дипломатических миссий, магазины, склады, церкви и прочий империалистический хлам?.. То, что витает у него перед глазами, не позволяет ему уловить никакого географического признака.
80
Южная глубинка (англ.).
Он сметает рукой со своей кровати какие-то обломки, которые оказываются всего лишь вчерашними газетами: потолок на месте. Никаких трещин на стенах. Ни струйки дыма под дверью. Он в конце концов встает и, натолкнувшись на кресла, на светильники, на чудовищные витые столики, — какого черта нужно этим столам под Людовика XV среди всей этой поточной мебели? — добирается до дверного проема и устремляется на балкон, — широкие розовые и сиреневые полосы протянулись на горизонте, на горной цепи Хеопса, — как будто ожидал почувствовать запах горящего элеватора, сожженных овец или слезоточивого газа.
Однако ничего подобного его ноздри не улавливают. Скорее запах фиников, отработанного машинного масла и пряностей, витающий над старыми кварталами вместе с голосом имама. Теперь он вспоминает, где находится. Узнает остров, узнает высокие тощие пальмы, похожие на пытающихся взлететь ибисов. Деревья с гладкими, выкрашенными в белый цвет, как священные слоны в Лахоре, стволами, — вероятно, баньяны. Слегка придушенную растительность по обе стороны от великой царственной глади, великой водной улицы, разлив которой на берегах, между папирусами и чудесными висящими над рекой огородиками, вычищенными и ухоженными, как филателистические эмблемы, кажется искусственно сдерживаемым.
Вообще же это ленивая и как бы опустившаяся природа, — голубиный помет покрыл основательной коркой кусты, карликовые пальмы, — природа, неспособная сама за собой ухаживать.
Он не знавал других времен, когда лужайки перед ближайшими особняками — сейчас бросается в глаза их запущенность, — должно быть, могли выдерживать сравнение с Суссексом, с великими лугами Типперери. Он не застал тех времен, и ничто в нем не жалеет об этом. Он за то, чтобы все находилось в движении, в свершении; чтобы империи, равно как и церкви, разрушались и чтобы мир шел вперед, с условием, однако, чтобы здесь и там сохранялись островки свежести, где мог бы отдохнуть взгляд. И прежде всего этот зеленый цвет, который в этих чудовищных, беспорядочных, агрессивных, блистающих отбросами городах есть как бы взгляд, обращенный к природе.
Только вот как стереть эту неосязаемую пленку, амальгаму принесенной из пустыни пыли и праха покойников, который на протяжении пяти тысяч лет накапливала в себе здешняя земля? Он узнаёт все это, то, что стало бы его пейзажем, если бы он чаще сюда возвращался. И это, несомненно, станет частью его самого, когда к нему сюда приедет Ретна, и этот пейзаж войдет в их жизнь. Он наклоняется. Как это он еще не заметил? Набережная пуста, абсолютно никого. Та самая набережная, на которой вечером молодые солдаты, что дежурят на берегу, спрашивают сигареты и пялят глаза на прохожих. Никто сейчас по ней не гуляет. Никто не ходит. Нет никого и вблизи отеля, в садах, еще не очищенных от строительных материалов и превратившихся на время в пустыни, а перед фасадом здания исчезли длинные черные лимузины принцев нефти. Арам наклоняется в другую сторону. В трехстах-четырехстах метрах от отеля, у въезда на мост, заняли позиции бронемашины.