Тень каннибала
Шрифт:
— За «козлов» ответишь! — воскликнул Малахов и с разбега прыгнул Тюхе на спину, обхватив его всеми четырьмя конечностями.
Тюха покачнулся, но устоял. При росте в сто восемьдесят пять сантиметров он весил девяносто три килограмма и, как правило, очень твердо стоял на земле. Иметь его в приятелях было выгодно: соображал он медленно, зато в драке равных ему не было. Пятый, у которого излишне бойкий язык частенько опережал мысли, считал это Тюхино качество очень полезным и частенько прятался за его широкую спину, не переставая при этом подчеркивать собственное превосходство.
— Ответь
— Попался, урод! — подхватил Пятый и выплюнул в сугроб сигарету. Мочи попсушников!
С этим боевым кличем он подскочил к Тюхе и изо всех сил толкнул его в плечо. Обремененный скакавшим у него на плечах Малаховым, Тюха поскользнулся, оступился и с треском завалился в торчавшие из сырого ноздреватого сугроба кусты. Придавленный его весом Малахов завопил, барахтаясь в мокром снегу и хохоча во все горло. Пятый, тоже вопя и смеясь, обеими руками сгреб здоровенную пригоршню липкого мартовского снега и швырнул этот увесистый ком в распростертого на спине Тюху. Ком попал Тюхе в грудь, разом превратив его в заснеженное чучело.
— А! — возмущенно завопил Тюха. — Вот вы как, собаки волосатые! Сейчас обоих закопаю!
Обессилевший от смеха Малахов наконец выскребся из-под тяжеленного Тюхи и попытался удрать на четвереньках. Тюха ухитрился поймать его за ногу, и Малахов снова плюхнулся в снег. Пятый швырнул в Тюху еще одну пригоршню снега, а потом подскочил к приятелю, сорвал с его головы старенькую кроличью шапку и, размахнувшись, забросил ее в кусты подальше от тропинки.
— Ну, Пятый, ну, на хрена?! — обиженно взревел Тюха. — Совсем оборзел, что ли? Кто теперь за ней полезет?
— Кто, кто, — деловито отряхивая снег с кожаной куртки, сказал Пятый. — Конь в пальто. Кому надо, тот и полезет.
— Урод, — проворчал Тюха, поднимаясь на ноги и тоже принимаясь чиститься. — Блин, все шмотки насквозь промокли. Детский сад какой-то… Мне моя старуха за шапку башку отвинтит.
— Факт, — хихикая, подтвердил Малахов. — В этой шапке еще ее дед Зимний брал. Семейная, типа, реликвия.
— Заглохни, мудак, — уже без намека на шутку сказал Тюха, очень болезненно воспринимавший критику подобного рода. Семья Пантюхиных жила небогато, и угнаться за своими более обеспеченными приятелями Тюхе было тяжело.
Малахов послушно заглох, поняв, что дело может плохо кончиться. Тюха злился медленно, но, разозлившись, долго не мог успокоиться.
Кое-как отряхнув мокрый снег со своей потертой кожанки, Тюха вздохнул и, треща кустами, полез за шапкой. Его ноги при этом почти по колено проваливались в изрядно осевшие, но все еще довольно глубокие сугробы. Малахов наклонился, поднял свою папку и рукавом стер с нее снег. Пятый снова достал сигареты, закурил сам и угостил Малахова.
— Винишка бы сейчас, — сказал он. — Слышь, Тюха, может, скинемся?
Тюха не ответил. Он даже перестал трещать кустами и хрустеть снегом. Приятели посмотрели на него с легким недоумением. Тюха стоял спиной к ним метрах в десяти от тропинки, уставившись на что-то у себя под ногами. Пятому и Малахову были видны только его туго обтянутые потертой кожанкой
— Эй, Тюха! — позвал Малахов. — Слышь, ты чего? Чепу свою потерял, что ли?
Пантюхин молчал, продолжая стоять совершенно неподвижно. Где-то в отдалении хрипло каркнула ворона. Пятого вдруг передернуло, словно кто-то плеснул ему за шиворот ледяной воды. Из всех троих он был самым сообразительным, и поза Тюхи с каждой секундой нравилась ему все меньше. Он уже начал понимать, что произошло что-то непредвиденное.
Тюха вдруг начал пятиться, спиной вперед возвращаясь на тропинку. Примерно на полпути он зацепился ногой за какую-то деревяшку, которая сломалась с гнилым треском. Пантюхин покачнулся и взмахнул руками, удерживая равновесие.
— Ты чего, Тюха? — повторил Малахов. На этот раз Пантюхин обернулся. Пятому показалось, что широкое лицо Тюхи сделалось непривычно вытянутым и острым, а цвет его почти не отличался от цвета ноздреватых мартовских сугробов. На этом грязно-белом фоне расширенные глаза Тюхи выглядели ненормально большими и темными.
— Блин, — выдохнул Тюха, с трудом разлепив синевато-белые губы.
Остановившись на приятелях, его глаза приобрели более или менее осмысленное выражение. Повернувшись спиной к тому, что лежало в сугробе, Тюха с треском и пыхтением устремился к тропинке, разгребая ногами рыхлый снег и отмахиваясь руками от хлещущих со всех сторон мокрых ветвей. Он торопился так, словно боялся, что его вот-вот схватят сзади за ногу точь-в-точь как он схватил Малахова пару минут назад. Он даже рот разинул от напряжения, и, глядя на его перекошенную физиономию, Пятый окончательно понял, что их сегодняшняя прогулка не задалась с самого начала.
Выбравшись на тропу, Тюха первым делом протянул к Пятому трясущуюся руку, и тот безропотно отдал ему свою сигарету. Пантюхин одной могучей затяжкой выкурил ее почти до фильтра, обжег пальцы, зашипел и бросил окурок под ноги.
— Б-блин, — повторил он, избегая смотреть в сторону кустов. Пятый заметил, что Тюха так и вернулся без шапки.
— Ты чего, братан? — пристал к нему недалекий Малахов.
Тюха перевел на него немигающий взгляд и энергично потряс головой, словно пытаясь таким образом поставить на место перепутавшиеся извилины.
— Чего, чего, — сказал он неожиданно нормальным голосом. Краски начали понемногу возвращаться на его лицо. — Жмурик там, вот чего. Подснежник, елы-палы…
— Обалдел, что ли? — по инерции спросил Малахов.
Но Пятый уже понял, что шутки кончились.
— Какой жмурик? — спросил он, хватая Тюху за рукав кожанки. — Где?
— Б-баба, — с трудом выговорил Тюха. Его снова начало трясти. — Голая. Синяя, блин… Там. Т-ты в нее моей шапкой почти попал. Чуток не хватило, а то бы прямо в рожу…