Тень виселицы
Шрифт:
Мне стало не по себе.
– Уйдем, – сказал я другу.
– Чудак, ты же никогда не увидишь такого зрелища.
Открылись железные ворота. Из них вышел человек среднего роста, одетый во все белое, и направился к виселице. Он был обрит наголо. На лице чернела редкая бородка. Он прошел очень близко от нас. Его бледное лицо казалось измученным. Руки были связаны за спиной. На миг он остановился около нас и, обратившись к конвоирам, сказал, показывая на черные столбы виселицы:
– Она пришла за мной.
Сколько горечи было в его улыбке! Его голос
Какую силу он призывал?
– Где палач? – спросил я.
И словно, в ответ на мой вопрос, какой-то высокий человек, в белой одежде и черных ботинках, вышел вперед и направился к виселице. Он остановился около правого столба и положил руку на железную катушку, на которой была намотана шелковая веревка. В другой руке он держал белое покрывало.
– Старые времена прошли, – сказал мой друг. – В настоящее время трудно найти палача. Раньше было проще. Если какой-нибудь убийца соглашался стать палачом, ему сохраняли жизнь и назначали на официальную должность палача.
– А теперь? – спросил я.
– Теперь другое дело. Теперь закон не разрешает прощать пролитую кровь за то, что убийца станет палачом.
– По-моему, люди вообще считают низкой профессию палача.
– Почему же? Ведь мы любим убивать. Мы сами приговариваем человека к повешению, если он совершил убийство, и не видим в этом ничего плохого. Что же плохого видим мы в профессии палача? Мы не нашли людей, которые согласились бы стать палачами. Предлагали жалованье, различные льготы, и все-таки никто не согласился занять это место. И это теперь, когда работа палача стала столь легкой – делом всего лишь нескольких минут…
– Для казни Фироза, – продолжал мой друг, – тоже было очень трудно найти палача. Наконец, согласился этот человек. Он служит аптекарем в этой самой тюрьме и сам несколько раз сидел за взяточничество. Среди аптекарей ему нет равного в жестокости обращения с больными.
. – Пришел ли ответ на мою телеграмму? – вдруг спросил Фироз.
– Нет, – сказал врач, покачав головой. – К сожалению, Фироз, на вашу телеграмму не получено никакого ответа. Последняя просьба о помиловании тоже отклонена. Вы можете увидеться с женой и детьми.
Снова открылись железные ворота. Вошли две женщины. Одна из них в черной шали с двумя маленькими девочками и мальчиком; другая с двумя мальчиками в муслиновых шапочках.
Женщина в черной шали остановилась у правого столба, у левого – жена сетха с сыновьями.
– Кто это? – спросил я.
– Это вдова убитого сетха и его сыновья, – ответил мой друг.
– Что, маленькие господа, пришли посмотреть, как будут вешать убийцу вашего отца? – насмешливо сказал Фироз.
– К чему такая жестокость, – сказал я. – Зачем им разрешили прийти сюда?
– Раньше не только в этом княжестве, но и во всем мире казни устраивались публично,
– Маленькие господа будут теперь удовлетворены, – резко сказал Фироз.
Справа стояла его жена с детьми и не сводила глаз с него. Но он даже не взглянул на них, продолжая смотреть на жену сетха и ее детей.
Вдруг маленькая девочка закричала, протянув ручонки к отцу:
– Папа!
Фироз на миг обернулся и посмотрел на восток. На небе не было ни звездочки. Кругом были лишь тучи. Моросил дождь.
– Нельзя было приводить сюда детей. Это жестоко.
– Папа, папа, папа, – повторяла девочка.
– Набросьте на меня покрывало, – тихо сказал Фироз палачу. – Я не могу видеть моих детей.
Мой друг сказал что-то тюремному надзирателю, и тот приказал удалить женщин и детей.
Железные ворота открылись еще раз. Вышла жена сетха с сыновьями. Жена Фироза вдруг остановилась, оглянулась и, вскрикнув, хотела броситься к мужу. Но часовые схватили ее, зажали рот и вытолкнули за ворота.
Я посмотрел на часы: до половины шестого оставалось четыре минуты.
– Не хотите ли что-нибудь сказать, Фироз? – спросил врач.
– Помолитесь! Помолитесь за меня! Все молитесь за меня! – Голос Фироза звучал так глухо, словно доносился из глубокого колодца.
Палач набросил на него петлю и подтянул веревку, чтобы она плотней облегала шею. Веревка, восстанавливающая справедливость!
Фироз начал громко и быстро молиться своему богу. Какую силу он призывал?!
Прошла одна минута, вторая, третья. Прошла четвертая минута. Бом! Пробил тюремный колокол. Звук его замер в воздухе.
Доктор взмахнул белым платком. Поворот катушки, и в середине помоста виселицы образовалось отверстие. И в тот же миг Фироз исчез на глазах. Он умирал в темном колодце под помостом, покачиваясь на шелковой веревке.
Тело трепетало в течение нескольких секунд, словно через него пропускали электрический ток, содрогалось, подобно кораблю, застигнутому бурей в открытом море, подобно лаве, извергаемой вулканом и падающей на землю огненным дождем. Потом оно вздрогнуло так, словно в каждой капле крови, в каждой клетке тела взорвался порох. Нет, ни с чем нельзя сравнить трепет, с которым расстаются душа и тело при такой смерти. Этот трепет, подобно молнии, пронзил мою душу. Я увидел себя умирающим, увидел, как рушится моя вера, как быстро, словно сухой хворост, сгорает моя цивилизация.
Тот человек, его бог, его цивилизация, которые придумали виселицу и захотели брать кровь за кровь, никогда уже не займут прежнего места в моем сердце. Я не помню лица Фироза, но навсегда в моей памяти сохранился помост виселицы и человек во всем белом, с покрывалом на лице и связанными за спиной руками.
Он возникает передо мной, как безмолвный упрек, когда я остаюсь один, и спрашивает: «Ты узнаешь меня? Я человек, олицетворение добра и зла, вечный и бессмертный человек. Ты повесил меня на шелковой веревке, в темном колодце. Неужели я никогда не избавлюсь от нее?»