Тень
Шрифт:
— Не пристроишь, а?
— Теперь уже не бог весть что… Масленица пару лет как кончилась. Я и сам помаленьку навостряю лыжи, но с хлопцами свыкся, нельзя сразу так взять и уйти.
— Мне хватит.
— Поговорить, конечно, могу!
Первые дни в лесной бригаде Виктор выдержал только потому, что не хотел оскандалиться перед Рудисом, но вскоре попривык. Будь перед ним перспектива, хоть в какой-то мере его удовлетворяющая, он, как знать, может, и почувствовал бы себя на какое-то время счастливым. Вроде Рудиса, имеющего в жизни точные и ясные цели, которых он достигает кратчайшим путем, как на танке. Нынче осенью — подвести дом под крышу, следующим летом — отделочные работы, а там пора откладывать на «жигуленка».
Если Даука меня найдет, суд зачтет добросовестный труд как смягчающее вину обстоятельство, бригадир напишет
— Да уж, как ни вертись, а зад все сзади, — прокомментировал Рудис положение Виктора. — Где ж ты эти тысячи промотал?
— Я и десятой части от них не видел… Ворованное идет за бесценок. И разве тут помнишь об исполнительных листах? Тебя одна мысль гложет: как повеселее деньгу спустить. Теперь только начинает до меня доходить, что доли-то отдавать придется.
— Да, лет десять под хомутом походишь! Допустим, не всегда половину срезать будут, но и четверть — это немало. Ведь ты больше сотенной в месяц не сделаешь, а что сегодня сотня? Фукнул и нету! Тебе бы поискать работенку, где мало платят, но есть левый заработок. Шофером автобуса, к примеру. Днем как-нибудь, а вечером возишь в финскую баню, в выходные — рыбачков на Чудское…
В тот день Рудис согласился подвезти его до райцентра, и они отправились по лесной тропе к нему домой, за мотоциклом. Как всегда на склоне лета, в лесу все пересохло, шагнешь в брусничник, а он шуршит, как тростник.
По жаре примолкли птицы, и грустным было расставанье с этим чистым сосновым бором, дарившим ему полные бодрящей свежести рассветы; с косулями, спокойно глядевшими издали на лесорубов; с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев; сойкой, каждое утро дежурившей на одном и том же суку и вдруг взлетавшей, чтобы криком предупредить сородичей о грозящей опасности. Иногда в самую рань показывалась на дальней поляне лосиная семья. Присев в клеверной отаве, зайцы быстро-быстро жевали молодые листочки, и тут же рядышком лиса, вздымая хвост, большими прыжками ловила мышей. Раньше он ни в чем таком потребности не ощущал, но теперь знал, что первое время всего этого ему будет не хватать.
Труд как необходимость для Виктора не существовал, труд в его сознании всегда ассоциировался с подневольным принуждением. Хотя в воспитательных беседах с сыном отец проповедовал иные взгляды, да и с годами его собственное мнение тоже изменилось, в кругу из ближайших друзей и знакомых слово «труд» не употреблялось. В ходу были «служба», «звание», «должность». Постановление правительства о сокращении числа служебных автомашин некоторых из них обидело до слез. Они почувствовали себя низко павшими, с того дня как у подъезда перестала торчать «Волга» с изнывающим от безделья водителем! Теперь они открыто высказывали недоумение, демонстративно пожимали плечами. Сколько можно сэкономить на шоферских окладах? Пару тысяч в год с каждого? А не летят ли тысячи в трубу, эх, и говорить тошно! Что такое пара тысяч для предприятия, даже для среднего колхоза — чепуха! Когда отец Виктора, связанный с этими людьми лишь воспоминаниями юности, опрометчиво заметил, что во всей Англии с ее огромным автопарком лишь несколько десятков человек имеют личного шофера, на него всерьез обиделись, посчитав эти слова враждебным выпадом. Они все считали себя атлантами — кто в области организации труда, кто в экономике, кто в торговле. И были твердо убеждены, что без их участия все развалилось бы и рассыпалось в прах.
Они не были высокого мнения о так называемом рядовом труде и своих детей с большим сомнением провожали в студенческие стройотряды, разве что в штаб заниматься организацией других. Ибо слово «труд» связывалось в их понимании с недостатком образования и проворства. Однако это не мешало им заискивать перед слесарем домоуправления, когда надо было ввинтить парочку-другую шурупов. На деле они таких людей презирали, как, впрочем, всех, кто не сумел завоевать в жизни привилегированного положения. Они умели изящно острить по поводу узкого кругозора мастеров, их дешевых сигарет, их одежды и даже по поводу своей снисходительности: когда, например, строителей дачи или ремонтников кормили Горячими обедами. Тут уж зависимость от прихотей мастеровых казалась особенно унизительной, но выхода не было: людей с молотками в руках
Наивно было ждать от Виктора изъявления восторгов по поводу работы в лесу, пусть хорошо оплачиваемой, но неквалифицированной. Хватай, поднимай, тащи. С подъемниками, моторными пилами и прочими механизмами работали те, кто кончил соответствующие курсы, да вряд ли и эти профессии могли дать Виктору чувство удовлетворения своим трудом. И заработки не прельщали его, как прочих, — дома он видывал суммы намного крупнее, домашнее воспитание настроило его на достижение куда более значительных целей. Возможно, даже таких, для штурма которых и способностей не хватит; родители ведь в их оценке редко бывают объективными. Честолюбивым замыслам матери как неизменное приложение сопутствовали материальные блага, причем весьма значительные. И вот теперь они казались Виктору совершенно необходимыми для нормальной жизни: квартира, автомобиль, дача, путешествия. Их не могли обеспечить никакие отменные заработки на лесоповале, предстояло искать другие пути. Кратчайшие. Двадцать пять лет уже прожито, сколько там еще осталось? Лет десять, пятнадцать нормальной жизни. Важно, чтобы ты их прожил с шиком. Квартирные кражи, конечно, ребячество, из этого возраста он уже вышел. Прекрасно было поработать в лесу, дать отдых нервам и укрепить здоровье при помощи столь рекомендуемой врачами физической нагрузки, доказать себе и другим, какой ты сильный. Теперь надо найти деловых людей. С некоторыми из этой братии у него в колонии сложились неплохие отношения, может, и примут как своего. Недотепа! Сколько времени потерял, с тех пор как вышел на свободу! Белла ему была нужна! Нет чтобы устраивать свою жизнь — он, видите ли, стал возчиком дров! Афера с шифером не в счет, то была случайность, импровизация. Все равно что нашел тугой кошелек, который жалко отдавать в стол находок. И не более. Начнет жить на широкую ногу, Белла сама прибежит, разок он ее пустит на порог, а в другой раз оставит за дверью.
Отцу он написал несколько длинных писем, но ответа не было. Он писал о неудаче на вступительных экзаменах, о своей решимости следующей осенью опять попытать счастья, о здоровой работе в лесу ради заработка. Старика надо было и разжалобить, и разозлить. Чтобы, читая его письма, он воскликнул: «Ни один Вазов-Войский никогда еще не работал простым грузчиком!» И позвонил кому-нибудь из своих влиятельных друзей.
— Пристроиться в Риге есть где? — озабоченно спросил Рудис.
— Найдется.
— Тогда порядок… В конце концов, и на сотню прожить можно.
«Ты бы точно смог, у тебя потребностей никаких», — подумал Виктор, но сказать ничего не сказал. Он гордился, что к плебеям не принадлежит, что у него потребности есть.
Междугородный автобус медленно разворачивался на узких улочках старинного городка, пока не вынырнул на рыночную площадь. И вдруг Виктору показалось, что и не было вовсе этих месяцев, проведенных в лесу, что это вчера стоял он в тенечке под крытым навесом и потягивал теплое выдохшееся пиво. Бочка на том же месте, мужики с глубокомысленными взглядами тут как тут. По утрамбованной земле ветер гнал песчаную пыль и обрывки газет.
За это время он почти что не тратил денег, лесорубы обычно работали от зари до зари, да и магазина поблизости не было, поэтому в кармане Виктора была приличная сумма. И привычными радостями не успел себя порадовать. Правда, однажды он подбил ребят перекинуться в картишки, но вмешался Рудис, который потребовал прекратить игру. Когда же он понял, что на его речи никто не обращает внимания, выказал-таки мужицкое упрямство: сгреб часть колоды и бросил в огонь. Виктор попытался было что-то возразить, но Рудис, раскрасневшийся, заорал что есть мочи: