Тени леса
Шрифт:
— Теперь ты одна из нас. — Пальцы, обезображенные шрамами, хватают мою руку и поднимают ее.
Порой кажется, что все происходящее — лишь видение. Бывает такое, что голова пустеет, голоса звучат приглушенно, а тело словно и вовсе не принадлежит тебе. И вот он — один из подобных моментов.
Я снимаю мокрую ткань через голову, бросаю ее на стол и кричу. Кричу, что есть сил, потому что мне хорошо. Возглас подхватывают, а следом за ним — и меня саму, едва спускаюсь по насыпи. Кто-то отрывает меня от пола, кружит, пока другие пытаются коснуться плеча, края одежды, чтобы поздравить. Ко мне тянутся,
Мне приносят хлеб на большой глиняной тарелке. Мягкий и теплый, его приготовили совсем недавно. Но вместо того чтобы насладиться трапезой, я отрываю пальцами куски и раздаю тем, кто стоит рядом. Лишь последний, самый маленький кусок оставляю себе.
Культисты расступаются, и ко мне подходит Элгар. Он роется в тряпичной сумке, висящей у него на животе: я замечаю ленты и что-то похожее на новое платье — оно синее, но не как морские воды, а как чуть тронутое оставленным Клубком дневное небо. В предвкушении переминаюсь с ноги на ногу, но то, что вкладывают в мои ладони, оказывается куда более ценным. Это украшенный круглыми камнями венец, который я тут же надеваю на голову.
Я даже не подозреваю, что пройдет меньше Половины, и я размахнусь и швырну его в озеро.
Дав лишь недолго насладиться подарком, Голос берет меня под локоть и проводит в поросшую плющом комнатушку, где я ночую. Он осторожно обрабатывает мои ожоги той самой зеленой мазью и улыбается. Я впервые замечаю, что не только руки его покрыты шрамами, но и на лице белом эти длинные выступающие полосы виднеются. Удивляюсь: и кто оставить мог? И вспоминаю: Пак’аш. Он изуродовал главу культа.
Никогда не жалейте незнакомцев. Вы едва ли узнаете, что скрывается за их историями. Даже меня — не жалейте.
Я же, маленькая и глупая, трогаю чужие скулы, шею, пытаюсь проникнуть под ворот. Ведь наверняка ткань скрывает что-то более пугающее, нежели давно зарубцевавшиеся раны.
Голос не останавливает меня. Он ставит коробочку с мазью у ножки кровати и качает головой. Для него я — неразумное любопытное дитя, которое пытается придумать на интересующие вопросы свой ответ, менее болезненный, чем неизвестная правда.
— Теперь ты — одна из нас.
После прочитанных книг у меня осталось впечатление, что голоса парящих похожи на перезвоны маленьких колокольчиков, висящих над дверьми в лавках валрисов. Но я заблуждалась: глава культа говорит низко, медленно. Его речи завораживают, в них хочется верить, Только… у меня не получается. Я напряжена, натянута, словно струна — вот-вот порвусь, ударю, а затем свернусь в кольцо.
И чего смеетесь? Каждый из нас подобен инструменту или его части. И если я — струна, то кто-то — дырка от дудки.
— Да что вам-то толку от меня?
Не выдерживаю и цепляюсь за рукав, когда Голос собирается уходить. Тревожно становится: не из-за самого культа — из-за его главы. Есть в глубине его темных стеклянных глаз что-то колкое, холодное, неприятное.
— Пусти в себя веру в хранителя нашего, и она зацветет. — Палец касается ложбинки между моими ключицами.
А
— Правда? — не удерживаюсь от вопроса. В приподнятом уголке моих губ наверняка читается: не верю. Ни единому слову.
— Во мне-то моя давно уже корни пустила.
Голос расстегивает круглые железные пуговицы с чеканным узором, тянет за веревки, опускает высокий ворот. И вижу я на теле его шрамы, которые выглядят, точно копошащиеся под кожей белые черви. Они расползаются от ключицы — жирные, здоровые — и забираются глубже. Сомненья расступаются: пророс! Пророс хранитель! Но вместо того чтобы поверить, возрадоваться, я отодвигаюсь в сторону. И глава культа, видимо, понимает, насколько мне страшно.
Когда Голос уходит, я долго смотрю на клеймо, на знаки свои, а затем начинаю царапать их когтями, пытаясь содрать. Вдруг такое и со мной произойдет! Вдруг эти извилистые полосы появятся и на моем теле! А мне нельзя! Я танцую! Ну кто, скажите, захочет смотреть на обезображенную девочку? Тем более — платить ей? Не утешает даже то, что теперь я — часть культа, часть семьи. И что сегодня — мой день.
Но вскоре все становится прежним. Ведь Элгар гладит мои руки, говорит, что я — глупышка, и мне на самом деле ничего не грозит. А еще — что хранитель любит меня и вряд ли станет увечить.
— Голос шутит. — Он кутает меня в одеяло так, что снаружи остаются лишь нос и глаза. — Ты одна у нас, девочка. Одна.
И от улыбки Элгара тут же становится спокойнее, а разговор с главой культа почти забывается. Почти. Потому что сложно вышвырнуть из памяти его уродливые шрамы.
Следом приходят остальные: спрашивают, было ли больно, рассаживаются вокруг, и каждый рассказывает о своем посвящении. Под одну из таких историй я засыпаю.
Что дальше? Я вновь танцую, вновь возвращаюсь с деньгами в юбке и кладу их в деревянный ящик — общий для всех культистов. Но две монеты оставляю себе, Голос говорит, так нужно. Мы равны, но это не значит, что каждый не должен быть отмечен за заслуги.
Меня зовут младшей сестренкой и оставляют на моей тарелке самые вкусные куски. Обо мне заботятся, и я никак не могу к этому привыкнуть. Не знаю даже, как благодарить. Только улыбаюсь, пытаясь засунуть в рот все, что приготовила строгая Марш — та самая женщина, из-за которой я и очутилась в этих стенах.
Сколько времени прошло?
И не упомню — настолько погрязла во всем этом, потонула, точно в болоте. Только башка снаружи-то и осталась: ресницами хлопает, поворачивается, даже говорит, а сделать ничего не может. Но я не замечала этого. Потому что была окружена заботой, потому что занималась любимым делом. А в один из дней приходила преклонить колени и принести хранителю какую-нибудь безделушку в знак того, что верна ему. Иногда это были маленькие фигурки из шишек и палок, иногда — стянутые с захмелевшего валриса украшения. Атуму все равно, что приносишь. Он рад даже ягодам в моих ладонях.