Тени в ночи
Шрифт:
С незначительными угрызениями совести и большим предчувствием чего-то плохого Ферн быстро вернула письма на место. Она не имела права их читать, но сделала это и теперь была скорее встревожена, чем довольна собой. Когда она покидала спальню, это походило на бегство.
Колин допускал, что если просьба Ферн – выражение недовольства, то, может, он его заслуживал, поскольку имел бестактность напиться перед брачной ночью. Разумеется, у него были для этого основания, без уважительной причины он бы
И все же это не означало, что ему хочется идти пешком. Он быстро отклонил ее просьбу, хотя даже сделал намек на сожаление, когда приказал кучеру подать экипаж, как и планировал.
Выйдя на свет безжалостно яркого утреннего солнца, Колин предложил жене руку. После секундного колебания она с непроницаемым выражением посмотрела на него из-под полей шляпы, затем скованно положила маленькую руку на сгиб его локтя и молча спустилась рядом с ним по ступенькам. Кучер распахнул дверцу, и Колин помог ей подняться в карету.
Должно быть, Ферн разозлило нечто большее, чем его опьянение, потому что прошлой ночью оно, похоже, не особо ее беспокоило. Должно быть, он чем-то обидел жену, решил Колин, откидываясь на спинку сиденья. Но что он мог сказать или сделать, чтобы это вызвало у нее такую обиду?
Не важно. Увидев Павильон, она моментально забудет свои пустяковые огорчения.
Карета подъезжала к дворцу с тыла, но, едва появились контуры первого купола, глаза у Ферн загорелись, и она вытянула шею, чтобы лучше видеть.
– Это похоже на Индию, – с благоговением сказала она.
Колин усмехнулся, затяжную неопределенность смыло волной самоуверенности.
– Возможно. – Он покровительственно похлопал ее по руке.
Однако при этом прикосновении она замерла, бросила на него проницательный взгляд и тут же перевела его на улицу перед ними.
В чем дело? К нему опять вернулось раздражение, но он молчал. Колин ненавидел даже начальную стадию дурного настроения и свою головную боль, которые предвещали очень плохой день. А то, что Ферн может направить его природную отчужденность в еще более мрачное русло, только усиливало его раздражение.
Когда они подъехали к арочным воротам дворцового парка, украшенным куполом, он помог Ферн выйти из кареты, и она вскрикнула, как восторженный ребенок, слишком уж радостно для искреннего восхищения.
– Мы должны увидеть Павильон с фасада, – заявила она.
Колин ускорил шаг, чтобы не отстать, но Ферн весело миновала группы посетителей на аллее и направилась через газон к маленькому овальному пруду. Дойдя до него, она повернулась.
– Какое необычное сооружение! – воскликнула она, когда он подошел к ней. Ее глаза расширились от преувеличенного восторга. – Едва ли я могла представить себе нечто подобное.
– Действительно, – произнес
Девический восторг, который она демонстрировала, был явно искусственным, но зачем ей нужно производить впечатление, сходное с весельем, оставалось для него загадкой. Он решил игнорировать это ее восторженное состояние в надежде, что оно само пройдет. Как проходило многое из того, что его раздражало, если он игнорировал это достаточно долго.
Ферн смотрела на длинное здание, решетчатые портики под изящно рифлеными колоннами, поддерживающими нелепую фантазию крыши, все купола и ребристые минареты.
– Все это следовало бы выкрасить в причудливые цвета, чтобы соответствовало архитектуре. Или даже в белый. А некая сдержанность цвета буйволиной кожи делает все еще более неуместным.
На взгляд Колина, ничто уже не могло улучшить вид странного здания, стоявшего посреди вполне приличного английского города. Нельзя сказать, чтобы оно ему не нравилось, этот каприз архитектуры имел даже некую привлекательность. Но менять что-либо в его внешнем облике равносильно упражнению в бессмысленности.
Колин вежливо кивнул.
– Вы готовы туда войти, mon ange?
– Конечно, – ответила Ферн, одарив его улыбкой, и пошла впереди через ухоженный газон.
Перенасыщенный интерьер Павильона был какофонией цвета – красный и желтый боролись с зеленым и голубым. Леди и джентльмены, а также не принадлежащие к их числу, бродили по галерее между банкетным залом и музыкальным салоном. Ферн наконец снова приняла руку Колина, напряженная, рассеянная. Казалось, ее внимание приковано к окружающему, но Колин знал, что первопричиной ее беспокойства, как это ни смешно, был он. Ферн остановила взгляд на причудливых канделябрах.
– Должно быть, они газовые. Это оригинал? – спросила она, словно увидела самые очаровательные вещи на свете.
Колин поднял бровь.
– Принц в двадцатые годы подвел газ. На канделябрах узор из цветов лотоса в египетском стиле.
– Вполне уместно, – пробормотала Ферн.
Он искоса взглянул на жену. По мнению древних, лотос приносил забвение, когда его съешь. И то, что он был вделан в каждый светильник, освещавший фривольные, чрезмерные увеселения тогдашнего принца Уэльского, конечно, вполне уместно. Некий скромный, может, и случайный, намек на забвение декаданса. Не это ли Ферн имела в виду?
Остановившись перед музыкальным салоном, Колин опять посмотрел на жену. Мягкое, открытое лицо, приятный рот, ясные живые глаза… но отнюдь не добродушна. Отнюдь.
Ферн вдруг засмеялась и подошла к одной из ярко-красных панелей, опоясывающих салон.
– Как фарфор в доме, который мы снимаем. – Она кивнула на поникшие восточные деревья, изображенные золотом. – И как наши комнаты со всем этим зеленым, красным и золотым. Я думаю, наш хозяин поклонник умершего короля Георга!