Теперь или никогда
Шрифт:
Но покамест существовали и правители, и городские стражники, и государства с границами между ними. И чтобы добраться из Эббо в Идбер, нужно было не только предъявить паспорт, но и уплатить въездную пошлину. К счастью, деньги у побитого студента были, немного, но были. Достаточно для оплаты проезда в следующей почтовой карете и законного пересечения границы.
Джона
Это ни в коем разе не Шанта, и не Синтаф, и даже не Ролэнси. Впрочем, на Ролэнси бывать не доводилось, так что не зарекаемся. Ровненькие лоскутки полей и одинокие
Дилижанс трясло и качало, точно корабль в штормовом море, спину ломило, попутчики попались слишком разговорчивые, а солнце слепило Джоне глаза. Еще один день в дороге, с небольшой остановкой на почтовой станции, и только на следующее утро граница. В ридикюле, который шуриа прижимала к груди, ждал своего часа поддельный паспорт на имя гражданки Фиртсвита госпожи Джойн Элир, раздобытый через десятые руки и стоивший по меркам Шанты целое состояние.
Так было с самого раннего детства – если Джона чего-то желала, то она получала желаемое: мытьем или катаньем, правдой или неправдой, добровольно или насильно, рано или поздно. Шуриа не могут иначе, потому что все их смирение, отпущенное Глэнной, целиком уходит на приятие своего Проклятья, на мирное с ним сосуществование. Шуриа не живут просто так, вернее, живут, но недолго. Им нужна цель, если угодно, мишень, стремление к которой привносит в существование острый привкус донджеты.
Остров Шанта разбаловал Джону, это она почувствовала сразу, как только приехала в Эббо. Словно запуталась в паутине, распятая на множестве тончайших нитей-возможностей, не зная, куда направить бушующую внутри энергию.
Так что господина Тиглата Джона почти любила – за то, что он оказался в досягаемости, за то, что жив и не ожидает подвоха, за то, что до сих пор строит планы на Шанту. И леди Янамари с наслаждением уподобилась пуле, выпущенной из мушкета и летящей в сторону идберранской границы.
И как не думает пуля о том, что же станется после попадания в мишень, так и Джойана не снизошла до размышлений и планов на будущее. Какая разница, что там прячется за спиной у Тиглата? Что-то.
Джона закрыла глаза, прикидываясь дремлющей. Солнце, бившее в открытые окна дилижанса, разморило ее. Горячее солнце и прохладный ветер, пахнущий прелой землей. Страны Конфедерации все равно оставались Джезимом, как и Синтаф, оставались Землей Радости – колыбелью и могилой шуриа, какие бы границы ни делили их и какие бы знамена ни развевались над пограничными заставами.
Скрипели колеса, стучали подковы, возница нахлестывал ленивых толстых меринов, ругаясь на каком-то полузнакомом диалекте, всхрапывал сосед, время от времени роняя свой цилиндр на колени Джоны, дама напротив грызла уже десятое яблоко, пахло
И совершенно не заметила, как дилижанс остановился возле большой почтовой станции. Дверца вдруг распахнулась, и Джойана поняла, что полет ее закончился. Она попала в цель. В юношу, стоящего на подножке, – светловолосого и зеленоглазого, с яркими, блестящими от масла губами.
Он вежливо улыбался, говорил какие-то слова приветствия, приподнимал шляпу, просил прощения за беспокойство…
И хотя не растекалось у него на груди кровавое пятно (на черной ткани сюртука и не различить сразу), но Джона знала точно – мишень поражена.
Разве пуля, когда ее засовывают в ствол и утрамбовывают шомполом, знает, куда метит стрелок? Разве вольна она выбрать траекторию полета? Рука, нажавшая на спусковой крючок, не дрогнула.
Он сел напротив и с любопытством уставился на Джойану. Будто уже знал. И ей захотелось крикнуть: «Не смотри на меня, мальчик. Не смотри так! Я не виновата! Никто не виноват!»
Но не крикнула, а лишь улыбнулась в ответ.
«Так вот какой ты был в юности, Вилдайр Эмрис. До того, как ты стал вождем, возлюбленным Трех Лун, Священным Князем, самым могучим рунным колдуном. Раньше. Прежде. Когда еще был мальчиком-принцем. Ты был таким – потерянным ребенком, ручным волчонком».
И словно затянутый в солнечные сети ее улыбки, юноша заговорил первым. Первое, что в голову пришло.
– Какой чудесный день, сударыня.
Когда еще в этом голосе появится легкая хрипотца? Очень не скоро, очень.
– Великолепный день…
– Эгнайр. Зовите меня Эгнайр.
– Джо…йн.
Тоненькая женская ручка утонула в широкой ладони – легчайшее рукопожатие.
В кого же ты угодила, шуриа? Уж не в самого ли Вилдайра Эмриса? Не страшно тебе?
Аластар
В этот раз он держался хорошо. На исходе вторых суток лишения сна у Аластара еще оставались силы дерзить. По крайней мере, ему самому так казалось. С растрескавшимися губами и кровоточащим языком особенно много гадостей не наговоришь.
– Что-что ты там лепечешь, твоя светлость? – переспросил тив Мэриот.
– Пошел в…
– Рановато. Он еще себя контролирует.
– Понятно, – хмыкнул тив Херевард. – Зайду позже. Не скучай без меня, мой терпеливый друг.
Залитая ярким светом камера плыла и качалась перед глазами диллайн, но сомкнуть веки ему не давали множеством способов. Палачи сменялись каждые… ну, должно быть, два-три часа, чтобы беспрестанно тормошить жертву. Его шлепали по лицу, стучали железной палкой по решетке, кололи иголками.
– Не спать! Не спать!
Голод и жажда оказались такими же неумолимыми мучителями. Ни задремать, ни забыться – горло пылает, желудок скручивает узлом. Если бы только спать не давали, то продержался бы дольше, возможно, дней пять или шесть.