Теперь или никогда!
Шрифт:
— Годится! — воскликнул Петр Петрович, не в силах удержать улыбки.
Юноша тоже улыбнулся.
— Вам полагалось ответить: «Надо бы больше», — мягко упрекнул он Петра Петровича. — Но ничего. Все понятно. Не так ли?
— Именно так.
— Меня зовут Василий. Или просто Вася.
— Слушаю вас, Вася.
— Так вот… Если сейчас кто-нибудь зайдет, начинайте разговор о фотографиях, о том, что я плохо вышел и меня надо переснять. А теперь слушайте.
И Петр Петрович стал слушать.
Надо было устроить на работу в ресторан для немецких офицеров одну женщину.
—
— Артистка Михальская, — ответил Вася. — Знаете ее?
Петру Петровичу вспомнились горячие цыганские глаза, тонкая, с прозрачной кожей рука женщины, державшая фарфоровую чашку, расписанную медальонами с цветами.
— Алла Степановна? Знаю.
— Так, стало быть, она к вам придет завтра утром.
— Жду.
— А сегодня поговорите с вашим жильцом. Он, кажется, к вам расположен.
Невольная улыбка тронула губы Петра Петровича.
— Да, вроде бы.
— Вот и отлично.
В этот момент в фотографию зашел какой-то полицай.
Не меняя выражения лица, не повышая голоса, Вася продолжал:
— Я всегда плохо выхожу, даже сам не знаю почему.
— У вас очень подвижное лицо, — сказал Петр Петрович.
— Значит, я надеюсь, что вы меня сделаете хоть немножко попригляднее, — сказал Вася.
— Буду стараться!.. — Петр Петрович повернул голову к вошедшему полицаю: — Слушаю вас…
Вася небрежно кивнул и закрыл за собой дверь.
— Кто это? — хмуро спросил полицай, пожилой, невысокого роста, с бычьей шеей и угрюмым лицом.
— Клиент, — сухо отозвался Петр Петрович. — Так, слушаю вас. Что угодно?..
Глава одиннадцатая, в которой рассказывается о том, как артистка Михальская приобрела новое амплуа
Алла Степановна Михальская пользовалась заслуженным успехом. Красивая женщина, хорошая актриса, игравшая первые роли. Удача сопутствовала ей в жизни и на сцене.
Началась война. Театр закрыли. Муж Аллы Степановны, доктор Газарьян, в первые же дни ушел из города. Она не знала, где он, но, очевидно, находился он неподалеку от нее и был связан с партизанами, потому что изредка ночью неожиданно появлялся дома, приносил хлеба, немного крупы, соли и снова уходил.
Однажды, в очередной свой приход, он сказал, что партизанскому отряду необходима ее помощь.
Она знает немецкий язык. Хорошо, если бы она сумела устроиться на работу к немцам, таким образом она могла бы принести пользу своим. Вскоре отряду могут понадобиться медикаменты, а работая у немцев, Алле Степановне, может быть, удалось бы кое-что раздобыть для своих.
— Но как это сделать, каким образом? — спрашивала Алла Степановна.
— Что-нибудь придумаем, — заверил ее муж. — Жди нашего сигнала.
Так оно и случилось. И вот она сидит возле Петра Петровича, в его фотографии.
— А я помню, что должна вам картошки, — говорит Алла Степановна,
— Отдадите после победы.
— Договорились.
Лицо Петра Петровича снова становится серьезным.
— Мы хотели устроить вас в местную больницу, но пока никакой возможности туда попасть не предвидится. Есть еще одно место, где вы могли бы оказаться полезной, — оформиться на работу в ресторан. Там бывают офицеры и можно услышать что-нибудь полезное… Значит, так. Сегодня же я поговорю с моим квартирантом, он, как вы, наверно, знаете, шеф-повар в ресторане для немецких офицеров.
— Хорошо. Так я зайду завтра.
— Буду ждать.
Разговор с Раушенбахом был недолгий. Утром, когда Раушенбах пил кофе, Петр Петрович постучался к нему.
— Приятного аппетита.
— Спасибо, — благосклонно ответил немец. — Вы знаете, я получил письмо.
— Письмо? От кого?
— От моей невесты. Она восхищена моей карточкой, пишет, что я необыкновенно хорошо выгляжу, похудел и помолодел.
— Я очень рад.
— Все это благодаря вам, — великодушно произнес немец.
Петр Петрович понял: сейчас самый благоприятный момент.
— Не могу ли я попросить вас о небольшом одолжении?
Маленькие глазки немца приняли настороженное выражение. Он не любил, когда к нему обращались за каким-либо одолжением.
— Что такое?
— Понимаете, вот в чем дело. У меня была когда-то невеста; я любил ее, но в жизни не всегда все получается так, как хочешь. Она была блестящей женщиной, я был незначителен для нее; она стала актрисой, а я… я женился на другой.
— Ну, и что дальше? — в голосе Раушенбаха сквозило чуть заметное нетерпение.
— Так вот… Прошли годы, жена моя, как вы знаете, умерла, а та, бывшая моя невеста, тоже оказалась одинокой. Ей трудно живется; мы, разумеется, не собираемся соединять наши жизни, для этого я уже немолод и нездоров, но мне хотелось бы помочь ей.
— А я при чем здесь? — воскликнул Раушенбах. Эти русские все-таки удивительно сентиментальны, послушаешь их — и любые страдания молодого Вертера покажутся совершенно незначительными.
— Вы могли бы помочь ей, — настойчиво продолжал Петр Петрович. — Устройте ее к себе в ресторан. Кем угодно: официанткой, буфетчицей, помощницей повара — все равно.
Раушенбах саркастически усмехнулся:
— Официанткой? Для этого годятся более молодые, а ей, наверно, столько же лет, сколько и вам?
— Примерно, — ответил Петр Петрович.
Немец задумчиво сощурил глаза.
— Ладно. Попробую вам помочь.
Спустя несколько дней Алла Степановна была принята в ресторан на должность судомойки.