Теперь или никогда!
Шрифт:
Осипов встал:
— Надо идти. Скоро светать будет…
Он погасил папиросу.
— Желаю удачи, — сказал Петр Петрович.
— Спасибо. Не бойтесь, вас не подведут, ваша явка будет храниться в строгом секрете.
Осипов пошел к дверям, потом вернулся.
— Может статься, — произнес он, — наши ребята в одной части воюют.
— Я от своего так ничего и не успел получить.
— Я тоже.
Помолчали, думая каждый об одном и том же: о сыновьях.
Осипов протянул руку.
— Ну, — сказал он, — действуйте. Желаю удачи.
Петр Петрович
Глава девятая, рассказывающая о том, что произошло на базаре
— Что, Джой, — спросил Петр Петрович, — голод не тетка?
Пес встал на задние лапы, быстро лизнул старика в лоб.
— А вот это уже ни к чему, — сказал Петр Петрович. — Я существо несъедобное.
Джой отвел глаза в сторону.
— Я знаю, ты голодный, — продолжал Петр Петрович. — И, по правде говоря, я тоже.
Во всем доме не было ни крошки съестного. Петр Петрович не отличался хозяйственностью; еще в первые дни войны многие ринулись в магазины запастись мукой, крупой, спичками, солью, а он ни о чем не подумал.
И купить-то теперь что-нибудь было не на что. Оставалось одно — пойти на базар, попытаться обменять что-либо на хлеб или картошку.
Он вышел из дому, свернул на Песчаную улицу. За ней — Базарная площадь.
Некогда то была шумная, оживленная, жужжащая, словно улей, площадь. В ту пору на ней постоянно царил уютный запах сена, яблок, слив.
Петр Петрович мысленно представил себе возы с яблоками, грушами, арбузами, прилавки, алевшие мясными тушами, круги масла.
Бывало, выйдет он по холодку, ранним утром, обойдет все ряды… Чего-чего только здесь нет!
Вадим, смеясь, встречает его у калитки:
«Весь рынок забрал с собой или что-нибудь оставил?»
Вадим любил подшучивать над отцом за его нехозяйственность, за то, что отец мог купить на базаре всякие ненужные вещи: деревянную копилку, гипсового котенка, арбуз, который оказывался белым, и самую жилистую часть говядины…
Но теперь Вадим, должно быть, не решился бы смеяться над ним, потому что не только деревянных копилок или жилистого мяса, но и вообще-то ничего не было на всей большой площади. Просто стояли в ряд люди, держа в руках кто раму от картины, кто кружевную шаль, кто веер, старинный, из страусовых перьев, или же пустую птичью клетку, стояли терпеливо, молча, выжидая, не подойдет ли кто, не приценится ли, не захочет ли сменять стакан пшена, несколько картофелин или буханку хлеба.
Петр Петрович стал позади всех. В руках — темно-синий, почти новый костюм. Он сшил его себе в прошлом году и надевал только по праздникам.
Возле Петра Петровича стояла очень худая черноволосая женщина, держа в руках пустую клеенчатую кошелку.
У ног ее, на земле, красовался старинный чайный сервиз — золоченые чашки в
Женщина подозрительно взглянула на Петра Петровича, быстро проговорила:
— Осторожно, а то чашки такие хрупкие…
— Я понимаю, — пообещал он.
Женщина, смягчившись, пояснила:
— Это страшно редкая вещь, фарфор императорского завода. Я за ним когда-то целый год гонялась.
— Бывает, — рассеянно проговорил Петр Петрович. От голода у него кружилась голова, немного подташнивало, и перед глазами все время возникали черные, надоедливые мошки.
— Как думаете, — спросила женщина, моргая темными глазами в красных, словно от бессонницы, прожилках, — дадут мне за все это пуд картошки?
— Все может быть.
Петр Петрович вглядывался в ее измученное, с обтянутой кожей лицо, оно казалось ему отдаленно знакомым, словно видел когда-то кого-то похожего на нее, да никак не мог вспомнить.
Ни один человек не подходил и не приценивался к ее сервизу.
Женщина искоса, по-птичьему глянула на него.
— Что это вы так смотрите на меня?
— Да нет, ничего, — смутился Петр Петрович.
— Третий день подряд хожу сюда, и хоть бы кто подошел, — пожаловалась она.
— Да, здесь все сплошь продавцы и ни одного покупателя, — невесело пошутил Петр Петрович.
Женщина наклонилась, подняла с земли чайник.
— Подумайте только, такую красоту, такую прелесть и так вот запросто отдать за какую-то вульгарную картошку!
Грустно сощурив цыганские свои глаза, она любовалась чайником, золоченым, разрисованным овальными медальонами, в каждом медальоне букет цветов — гвоздики, роза, незабудки.
— Вот оно что, — вдруг вымолвил Петр Петрович.
Он узнал ее. Это была актриса городского театра, обычно игравшая героинь, — Алла Степановна Михальская.
Еще совсем недавно она была жизнерадостной, с блестящими глазами, с яркозубой улыбкой. Однажды после премьеры вся труппа пришла к нему в фотографию сниматься. Алла Степановна сидела в середине — глаза сияют, белое платье оттеняет темные, гладко затянутые в узел волосы.
— Вы меня узнали? — тихо спросила она.
— Узнал.
Она провела рукой по волосам.
— Я очень изменилась, не правда ли?
— Нет, почему же, — вежливо сказал Петр Петрович.
— А я вас тоже не сразу узнала. Вы очень хорошо умели снимать — подчеркнуть достоинства, затенить то, что вовсе не нужно…
Слабая улыбка, бледное подобие прежней, сияющей, белозубой, осветила ее лицо.
Он не успел ответить. Высокий старик, по виду крестьянин, подошел к нему, не говоря ни слова, стал щупать пиджак. Потом взял пиджак, поднял над собой, пристально разглядывая воротник, рукава, лацканы.