Тепло ли тебе
Шрифт:
И я подумал о том, что те дети, которые десяток лет назад приходили ко мне, чтобы украшать моё дерево, и пели песни, теперь мертвы. Я подумал о крови и железе, о цене и вине, о том, что выбрано, и том, что будет уплачено…
Я наклонился к ней и сомкнул свои ладони вокруг её запястий, исцеляя.
— Я заключу с тобой договор, — сказал я, — я помогу и отомщу. Но ты должна в точности выполнить то, что я тебе скажу. Слушай. Слушай. Слушай…
В норме, для духа говорить с человеком — это задачка не из лёгких. Как вы сказали бы в таких
Она дала мне имя, и я принял.
Она поставила предо мной кушанья, и я отведал.
Мы встали по разные стороны от камня, лицом к лицу, испили из одной чаши, и цепь договора связала нас накрепко.
Я взял её руку в свою и увёл её под своё старое дерево — пусть теперь я владел целой рощей, и дети моей пихты росли там и тут, всё равно она была ещё жива, и ветви её всё так же послушно опустились, обнимая человека.
Некоторые истории, наверное, поистине обречены повторяться.
— Оставайся здесь до завтрашних петухов, — сказал я ей. — Не бойся ни холода, ни зверей…
— Я не боюсь холода, потому что в твоей роще мне тепло, — сказала она хрипло. — Я не боюсь зверей, потому что они не убивают просто так… Лишь людей я боюсь.
Не то чтобы я не понимал её в этом вопросе.
— У людей есть огонь и железо, — сказал я ей сочувствующе, — они пугают. После этой ночи, я не уверен, что смогу явиться снова. Но знай: под этим деревом, тебя ни найдёт ни человек, ни зверь… Ни тот, кто сочетает в себе обоих.
Она сглотнула:
— Спасибо, хранитель.
— Договор есть договор, — вздохнул я.
В конце концов, какой смысл в духе местности, если на этой местности больше никто не живёт? Значит, с какой стороны ни глянь, именно моя работа теперь — позаботиться об этих рыцарях.
Раз и навсегда.
3
Я нашёл их в таверне, пьяных, грязных и самодовольных. Их мечи обжигали даже издали, воняя кровью и смертью, их смех звучал отвратительной какофонией, и дух их пах гнилой соломой и железом.
“Никакие они не свиньи, — подумал я. — Свинки милые. Особенно поросятки. У меня одно кабанье семейство отдыхает постоянно, чешет бока о кору… Сравнить — неуважение по отношению к свиньям. Чем они заслужили такие сравнения? Умные животные. В отличие от…”
Я послушал очередной взрыв хохота, приготовился — и возник на пороге таверны, впервые в своей жизни принимая материальный облик. Я стал красивым юношей с острой улыбкой, неуловимо похожим на того самого “зимнего эльфа”, каким обычно рисовали меня местные художники.
Я шагнул к двери, но меня кто-то ухватил за руку. Я повернулся — и увидел знакомого мужчину, кузнеца. Он тоже часто приходил ко мне в рощу, и частенько оставлял мне дары из меди. Я очень любил их, вообще-то.
— Не ходи туда, парень, — сказал кузнец хмуро, — поверь мне, ты выбрал плохой день, чтобы
Я хлопнул на него глазами и улыбнулся ещё острее.
— Но разве это не преддверие фестиваля в честь местного хранителя? — подмигнул я. — Мне говорили, у вас тут каждую зиму красотища.
Кузнец посмотрел на меня, как на слабоумного.
— Парень, ты не видишь, кто у нас нынче отдыхает?.. Они сказали моей жене, что сожгут тут всё, если им не понравится вино. Я отправил детей прятаться в храм, потому что надеюсь, что эти не сожгут хоть его. Но жалею, что слишком холодно, чтобы прятаться у Хранителя, потому что там лес, может, хоть запутает этим уродам дорогу, а храм… Я совсем не уверен, что для них есть хоть что-то святое.
С этим я спорить не стал; они могут рисовать священные символы на доспехах, но это совсем не всегда говорит об уважении к традиции, что этот символ породила.
Иногда, это просто маска. И оправдание.
— Получается, фестиваля не будет? — сказал я. — Вот ведь жаль. Мне было интересно, что ты мне в этом году подаришь.
Он моргнул на меня изумлённо, но потом взгляд его застыл, не отрываясь, на моей руке.
Я тоже посмотрел, задумался…
— …А, — сказал я задумчиво, — всегда забываю, что у людей их пять. Вы, знаешь ли, не так-то просто устроены!
Я насмешливо улыбнулся и наклонил голову, позволяя связке медных медальонов, оставленных однажды этим кузнецом на моём алтарном камне, выскользнуть из-за ворота…
Это был риск: с большой долей вероятности, человек мог заорать, начать размахивать руками и приняться совершать прочие, не слишком осмысленные и местами ненужные действия. Для себя я решил, что, если он таким образом привлечёт внимание рыцарей ко мне, то всё хорошо…
Но кузнец был бледен, напряжён, но очень, очень тих.
— Мой лорд, — сказал он неуверенно.
Я едва заметно поморщился, но возражать не стал: все мои братцы и сёстры предпочитают пафосные именования.
— Мой лорд, вы пришли за ними?
— Да, — я оскалился, показав волчьи зубы, позволив рогам стать видимыми за небрежным отводом глаз. — Я пришёл за ними.
К моему удивлению, кузнец коротко улыбнулся и деловито кивнул.
— Хорошо. Что мы можем сделать для тебя? Как помочь?
Я склонил голову набок, обдумывая, а потом улыбнулся ещё шире.
— Ну, если ты спрашиваешь…
Я вошёл в таверну только тогда, когда жена кузнеца, трактирщица, трижды убедилась, что у меня нужное количество пальцев и ничего странного, вроде рогов или меха, не торчит из под моей парадно — яркой туники. Они даже сняли подкову, висящую над входом, хотя я и объяснил, что в моём собственном городке та не слишком обжигает — но, чего таить, уважение было приятным, да и отсутствие боли лучше минимального её количества.