Терос
Шрифт:
– Правильно, - пробормотала она, прижимая его ближе. Крошечное пламя свечи было подобно хрупкому пузырьку, и она заметила движение в окружающей чернильной темноте.
Ее сын отодвинулся, встав прямо перед ней. Он взглянул на нее с мудростью, превосходящей его юный возраст. Выражение лица Дакса казалось проницательным и печальным, как у сфинкса, которого она видела однажды в Мелетиде. Блеск его глаз, который она прежде принимала за слепоту, теперь отражал звезды Никса. И в это мгновение она поняла, кем был ее сын. Не глухим или немым, но видящим вещи далеко за гранями ее восприятия.
Дакс был оракулом.
От
– Твоему сыну здесь грозит опасность, - произнес голос из уст ее сына. В апофеозе многоголосья звучал женский голос – голос Караметры, богини матерей. – Ты должна бежать отсюда.
Как только Лидия поднялась на ноги, она заметила точку света, стремительно приближающуюся к ним. Свет потустороннего фонаря Атрея возник из глубин пещеры. Лидия уставилась на своего прекрасного сына и спросила себя, Где была его душа? В нем, все это время.
– Он видит божественное более ясно, чем любой оракул до него, - произнес божественный голос. – Твоя смертная жизнь, лишь тень в сравнении с величием богов.
Поток затхлого воздуха ударил в лицо Лидии, как только Атрей бросился вверх по туннелю, к ним. Позади призрачного света она услышала крики, доносимые ветром – стоны тех, кто ожидал переправы через реку, в земли мертвых.
– Атрей, Слуга Мертвых, идет за твоим сыном, - произнес божественный голос. – Повелитель Подземного Царства желает этот сосуд. Эреб попытается заполучить твоего сына.
Дакс был глашатаем божественных слов, пророк, смотрящий сквозь звездную вуаль. Он был желанным подарком для любого бога. Всхлипывая, Лидия схватила его на руки и сломя голову бросилась к входу в пещеру. К этому времени Эреб уже разузнал, что происходит из глубин, за пределами мира смертных. Щупальца его изорванного плаща походили на цепкие пальцы, хватающие Лидию, замедляя ее бегство, но он мог удержать ее. Дакс вскричал в ужасе голосом богов.
Благодаря своему божественному зрению, Дакс знал, что Эреб услышал его голос, и запомнит его навсегда. Он почувствовал, как Эреб поднялся со своего трона. Бог Подземного Царства гнал Атрея ближе к свету дня. Атрей отказался выходить за пределы своей мрачной пещеры, но его кривой посох мог достать дальше, чем Линда могла сбежать. Поскольку он мог чувствовать всех богов, Дакс слышал, как Атрей тянулся к нему сквозь петляющие проходы. Он желал схватить Дакса и доставить его Эребу. Дакс пытался предупредить мать, но слова, срывавшиеся с его уст, не несли никакого смысла ее смертным ушам. Несмотря на темные намерения богов, Дакс слышал шепот надежды. Караметра признала безграничную любовь Лидии к Даксу и сжалилась над женщиной. Дакс слышал легкую, быструю поступь небесного создания, несущегося к ним с матерью. Караметра выслала собственного питомца, гигантского соболя, чтобы тот оградил Дакса и не позволил Атрею вырвать его из объятий матери. Но проворный соболь опоздал всего на мгновение. Атрей поймал мальчика огромным крючковатым посохом, и уже тянул его вглубь пещеры. Дакс чувствовал, как Эреб алкал заполучить
Несмотря на сильные руки Лидии и помощь Караметры, Дакс выскальзывал из объятий матери. Ни секунды не раздумывая, Лидия поменялась местами с сыном. Посох не могу уйти пустым, поэтому она втиснулась в его крюк и вытолкнула сына в безопасное место. Соболь Караметры юркнул в пещеру, и Лидия стала умолять его вынести сына на солнечный свет. Затем она позволила утащить себя за темные воды, в неизведанные земли мертвых. Дакс ухватился своими маленькими ручками за шерсть соболя, всхлипывая по матери. В три огромных прыжка соболь пересек Земли Отчаянья в относительную безопасность Нессийского Леса.
– Вон там, под солнцем. – Услышал Дакс слова Караметры, обращенные к ее соболю. – Оставь ребенка и возвращайся ко мне.
Соболь замешкался, но повиновался. Как только малыш опустился на изумрудный мох, соболь умчался к своей хозяйке, в Никс. Дакс повернулся на бок под ветвистым дубом и заплакал. Он рыдал, пока силы не покинули его, и он изможденный погрузился в сон. Боги хоть и были прихотливыми и непредсказуемыми, но все же уважали судьбы смертных. И Дакс не стал ни трофеем Караметры, ни добычей Эреба. Скорбящий мальчик будет предоставлен себе, пока не встанет на ноги, либо же не умрет под открытым небом.
Дакс лежал в тени дуба три дня, сжимая амулет матери, пытаясь отделить божественные звуки от шума материального мира. Большинство смертных видели лишь божественные образы в ночном небе, да и те были туманными и мимолетными. Но для Дакса Никс был ярким даже при свете дня. И все эти три дня он наблюдал за сражением богов и слушал щебет лесных птиц. Он видел Пирфора, Бога Кузницы, сражавшегося сияющим мечем, который разрезал божественную ткань Никса с каждым своим ударом. Дакс чувствовал дыхание обычного ветра на щеках, и шелест листьев над головой. Наконец, он был готов. Он понял, к какому из миров что принадлежит. Он смог думать на языке матери, и дышать речами богов.
Когда он сел, поднявшись с земли, то обнаружил, что не один.
За ним наблюдала девочка. Она притаилась на краю поляны, закутанная в черный плащ, который ей был явно слишком велик. Он не знал, была ли она здесь три минуты, или все три дня. Ее волосы были каштановыми, а кожа бледной, словно ее долго держали вдали от солнца. И поскольку он воспринимал мир во всей его многогранности, он видел ее скорбь, словно призму, и от увиденного у него перехватило дыхание. Он потерял мать, и чувствовал, что может не пережить эту потерю. Что бы ни потеряла эта девочка, превосходило его утрату несоизмеримо больше.
– Мне нужна еда, - сказала она осипшим от обезвоживания голосом.
Им обоим нужна была еда. Дакс был отчаянно голоден, а она выглядела так, словно голодала уже давно. На ее руках были странные отметины, похожие на шрамы, а кожа вокруг глаз была пепельного цвета. Он беспокоился, что эта пепельность могла покрыть все ее лицо и дальше, пока она не станет наполовину пепельной, и ветры Тероса развеют ее в пыль.
– Нету, - сказал он. Его голос был снова его собственным, детским голосом. Но он все еще слышал слова Караметры, звенящие в его разуме, подобно храмовым колокольчикам, мешая ему сконцентрироваться на материальном мире.