Террористка

Самоваров Александр

— Вы отлично водите машину.

За эту ночную поездку Оля из чужой и нервной дамы превратилась для ребят в свою. Чего она и добивалась. К сожалению, она была женщина и завоевать доверие мужчин могла только с помощью сугубо женских приемов. Она хорошо понимала, что должна понравиться им как женщина, а все остальное приложится. Кокетничать же Оля не могла в силу своего душевного состояния. Она разговаривала просто и дружелюбно. Чего оказалось вполне достаточно.

— Она неплохая баба, — докладывал Фролов Тимофееву, — агрессивна, проявляет инициативу.

И Фролов рассказал, как Оля

вызвалась позвонить в квартиру. И как он, Фролов, разыграл роль простака, сделал вид, что якобы не подумал, что Трубецкой мог подойти к дверному глазку и узнать Олю.

— Она очень расстроилась, когда я объяснил ее ошибку, — мягко усмехнулся Фролов, — но в следующий раз будет думать, прежде чем что-либо сделать.

А дальше Фролов доложил, что пройдется по всем адресам, данным Рекунковым, еще раз, днем. Все знакомые дамы Ники Трубецкого оказались шлюхами, и спасать ценой собственной жизни этого трусливого подлеца никто из них не захочет.

— Мы найдем его, если он у них, — уверенно сказал Фролов, — тут проблем нет. Хуже, если он отправился к какой-нибудь троюродной тете куда-нибудь в Вологодскую область, в деревню Малые Гусаки.

— Я продумаю такой вариант, — сказал Тимофеев.

На самом деле Гавриил Федорович давно действовал. По данным Рекункова, родственников у Трубецкого было немного, и он был почти со всеми в плохих отношениях. У разведенных матери и отца Ники были свои семьи, и с ними он тоже не ладил. Оставались школьные и студенческие друзья.

Без труда Тимофеев вышел на отставного полковника КГБ, который в свое время курировал институт, где учился Трубецкой. Бывший аспирант вполне мог привлечь внимание тогдашнего всевидящего КГБ.

Некий Потапов, мужчина лет пятидесяти, пригласил Тимофеева к себе. Он жил в уютной трехкомнатной квартире с милой, молодой женой.

Хотя рапорт об увольнении Тимофеева из МБ был подписан, Гавриил Федорович еще числился в списках этого министерства и мог обращаться к Потапову на законных основаниях. Взглянув друг другу в глаза, два старых, матерых волка увидели родных людей.

Потапов был одет в спортивный костюм, но чисто выбрит и свеж. Он предложил выпить водки, но Тимофеева спиртное уже интересовало мало. Тогда жена Потапова разлила по большим голубым пиалам прекрасно заваренный чай и вышла, плотно затворив за собой дверь.

Гавриил Федорович изложил свою просьбу. Потапов нахмурил лоб. Его профессиональная память работала как компьютер.

— Я помню Трубецкого, — сказал он, наконец, — во-первых, у него интересная фамилия и интересные предки; во-вторых, он разрабатывал идею, связанную с военной тематикой; в-третьих, юноша он был порочный, а следовательно, было на чем поймать голубчика. Ну, не вам мне это объяснять. Помню, у него был роман с аспиранткой из Конго.

— Негритянкой?

— Негритянестей не бывает, а вот русскую его клиентуру я вспомнить, конечно, не могу, и что касается приятелей… по-моему, он был достаточно замкнутым человеком… Но я знаю, кому можно позвонить, чтобы прояснить эту страницу биографии господина Трубецкого.

Потапов лукаво улыбнулся и вышел. Гавриилу Федоровичу осталось только ждать. Он прекрасно понимал, что у бывшего полковника есть свои тайны,

которые тот раскрывать не хотел, да и морального права не имел этого делать.

— Завтра в три часа приезжайте ко мне, — сказал вернувшийся Потапов, — раньше не стоит, а позже можно. Думаю, все будет нормально.

* * *

Трубецкой блаженствовал. Забытая им Наденька оказалась кладом. Ее полный животик, большую грудь, крупный сочный рот и соловевшие при поцелуях глаза Ника не променял бы сейчас ни на что. Все эти измочаленные, испитые красотки, подогнанные под западные стандарты, в подметки не годились развратной Наденьке.

С одной стороны, Ника открыл в женщине то, чего не предполагал, с другой, — он словно вернулся к себе домой. Он не только видел в квартире знакомые вещи, но и узнавал знакомые запахи. Ну а про Наденьку что говорить! Трубецкой уж и забыл, когда его любили почти даром, да еще с таким энтузиазмом.

Наденьке, конечно, нравилось, что он богат, но все это было второстепенно по сравнению с тем, что она заполучила в свои ласковые ручки неутомимого мужчину.

— Ты бросишь меня, когда кончатся деньги? — вопрошал ее Ника, нежась на могучем бедре подруги.

— Котик, — так совершенно по-мещански, но справедливо звала его Наденька, — я сама пойду работать и прокормлю тебя.

Трубецкой сомневался в том, что Наденька сможет его прокормить, но ему было приятно.

Он с отвращением вспоминал свою недавнюю жизнь: работу по двенадцать часов в день, настолько изнурительную, что даже сон не освобождал от тревог; холодный разврат с профессионалками, вечный страх перед Дубцовым. Никакие деньги не могли всего этого компенсировать.

А пьяные истерики знакомых баб? Кто вообще придумал шлюх называть жрицами любви? Может быть, и были такие жрицы в Древнем Египте, но эти бабы…

Наденька чувствовала, что Трубецкой пришел к ней не на неделю или две. Она видела, что ему хорошо с ней, и старалась не врать. Она честно рассказала, что после него у нее было всего три мужика, но ни один из них с «котиком» не шел и в сравнение.

Развлекаясь, Трубецкой расспрашивал о них, и Наденька довольно изощренно издевалась над бывшими своими друзьями, ибо хорошо запомнила все их слабые стороны. Говорила Наденька томно. Порочная нега шла от нее.

— Один мне все условия ставил, — рассказывала она, — будешь мне верной — женюсь на тебе.

— Во дурак! — изумлялся Трубецкой. — Какая же женщина скажет, что собирается наставлять рога.

— Я отвечала, что буду верной, — скромненько поджав губы, продолжала Наденька, — а он опять: «будешь мне верной». И до того достал, ну, думаю, гад, женись скорей, а там я тебе…

Тут Наденька нецензурно выразилась, к большому удовольствию Трубецкого.

Но иногда Нике снились страшные сны. Его ловили. Он просыпался от ужаса. Ловили разные люди, в основном с уголовными рожами. Но однажды за ним во сне стали бегать толпами китайцы. И Ника во сне же думал: «Господи, а этим-то что от меня нужно?» Китайцы щурили и без того узкие глаза и почему-то шевелили ушами. Потом они гортанно кричали: и-я-я! А один старый китаец ухмылялся и говорил: «Так и сделаешь себе, Трубецкой, харакири!»