Террористка
Шрифт:
Трубецкой не знал о существовании Виктора Петровича, ибо во время сделки с китайцем находился в командировке, и никто из окружения Дубцова о нем не знал. Людей, с которыми Дубцов вел переговоры, были тысячи. Никаких процентов за то, что свел Виктора Петровича с китайцем, Дубцов не взял — это было ниже его достоинства, и директор оставался, в каком-то смысле, его должником.
Дубцов приехал к нему на новеньких «Жигулях» и попросил подыскать квартиру или дом в живописной, но желательно безлюдной местности. Объяснил, что хочет месяц или два отдохнуть
И в самом деле, Валериан Сергеевич выглядел очень неважно. Осунувшееся, небритое лицо, нервно дергающийся рот, усталые, безжизненные глаза. В квартире Виктора Петровича он подошел к большому зеркалу и сказал:
— Ну вот, доработался — на покойника стал похож.
Виктор Петрович предложил в распоряжение Дубцова свою дачу. Она находилась в дачном поселке, в семи километрах от городка.
Поселок отапливался газом, дом Виктора Петровича был добротный — все хорошо, но народишко на дачи наведывался регулярно. Впрочем, высокий, глухой забор скрывал Дубцова от чужих глаз.
Дубцов протопил баню, попарился, побрился, выпил чашку крепкого кофе и почувствовал сильнейший голод. Несколько дней он почти ничего не ел. В холодильнике были консервы, щука в томате, и батон черного хлеба в целлофановом пакете. Валериан Сергеевич, достав из кармана нож с выбрасывающимся лезвием (подарок Рекункова), открыл банку, отрезал огромный ломоть холодного, но еще мягкого хлеба и съел консервированную щуку в пять минут. Голод притупился, и Дубцов уснул беспокойным сном.
Разбудил его стук в дверь. Ожидая приезда Виктора Петровича, Дубцов открыл дверь настежь и увидел невысокую женщину лет тридцати в пушистой шапке и шубке.
— Здрасте, меня зовут Люба, — протянула она Валериану Сергеевичу ладошку, — меня папа прислал. Сам он приедет завтра.
Все это женщина сказала скороговоркой, а серые глаза ее успели обежать лицо и фигуру Дубцова.
— Ну, вы пропустите меня в мой собственный дом, наконец? — сказала она уже медленно грудным голосом.
Мир для Дубцова давно выглядел только в черных красках, но он был рад приходу этой жизнерадостной, веселой женщины. Есть такой тип бабенок, которые если и грустят, то яростно и недолго, а все остальное время находятся в прекрасном настроении.
— Бедняга, — сказала Люба, выкладывая из сумок еду, — с голода консервы есть начал. А мне папа сказал, что вы страшно богатый человек. Разве богатые люди едят консервы?
Дубцов рассмеялся, но ничего не ответил.
Но ответа от него и не требовали.
Скинув шапку и шубку, Люба достала из пакета уже нарезанные куски телятины. Ее быстрые ручки замелькали, как в мультипликационном фильме. Зашипело масло на сковородке, туда полетели со снайперской точностью куски мяса. Из сумки были извлечены помидоры, огурчики, перец, лук, и женские руки снова заработали. Огромный кухонный нож послушно резал все это на мелкие кусочки.
Работал и язычок женщины. Она рассказывала, как устает ее папа, что завод останавливается, рабочие во всем винят Виктора
— А еще у нас тут мафия появилась! — восклицала женщина. — У нас, представляете, мафия!
В серых глазах мелькнули и испуг, и восторг одновременно. Оказалось, и в этом городке стреляли и убивали. Дубцов сразу помрачнел. В том смысле, какой Люба вкладывала в слово «мафия», Валериан Сергеевич тоже был «мафией».
— У меня муж капитан милиции, — продолжала Люба, и только после этих слов Валериан Сергеевич заметил на ее пальце тонкий золотой ободок. — Представляете, пьяный каждый Божий день! Говорит, что стрессы снимает. Уходит в семь утра, приходит в двенадцать ночи. На меня ноль внимания. В субботу и воскресенье отсыпается и по дому ходит злой, как собака. Я спрашиваю: где ты пропадаешь? Он отвечает: с мафией борюсь. Я спрашиваю, как же ты борешься, если твою мафию весь город в лицо знает, а все они на свободе. А он ревет: ты что, смерти моей хочешь? Спрашивается: где он бывает с семи утра до двенадцати ночи?
Дубцов следил за руками, за живым, постоянно меняющим выражение лицом женщины и улыбался.
— А вы, правда, очень богаты?
Дубцов задумался. Сто тысяч долларов в его сумке и еще триста в Москве, в тайнике, да плюс триста миллионов рублей. (Какие молодцы банкиры: выпустили пятидесятитысячные купюры!) Много или мало?
— Для кого-то я, наверное, очень богатый человек, — сдержанно ответил Валериан Сергеевич, — а для кого-то просто бедняк.
Люба достала все из той же сумки бутылку вина. Но сама выпила совсем немного. Объяснила, что за рулем, а дорога очень плохая.
Она отправилась домой, когда уже смеркалось. Еще раз на прощание окинув Дубцова с головы до ног, она сказала дружески: «Пока». И пожала Валериану Сергеевичу локоть. Видно, для себя женщина уже решила, как к нему относиться и какой стратегии и тактики придерживаться.
Валериан Сергеевич опять уснул. Проснулся он глубокой ночью. Где-то выла собака. Он вышел на улицу. Было тихо, холодно, и редкими крупными хлопьями падал снег.
Дубцов вернулся в теплый дом. Сел на искусственный ковер и стал заниматься медитацией. Он научил свою душу покидать тело, и ему уже ничего не было страшно.
После медитации он проделал с десяток йоговских упражнений, но тренированное тело требовало больших нагрузок. Минут сорок Дубцов делал каратистскую разминку. Валериан Сергеевич стал отрабатывать удары руками и ногами. Бесшумно и быстро передвигался он по просторной комнате. Потом, весь мокрый, он пошел в еще жаркую баню и смыл с себя пот.
Ожившее могучее тело посылало положительные сигналы в мозг. Валериан Сергеевич постепенно возвращал утраченное психологическое равновесие.
Что в конце концов произошло? Он жил по законам, навязанным ему обществом. Разве он придумал правила игры, при которых предпринимательская деятельность была связана с криминальным миром?