Тетрадь вторая

Цветаева Марина Ивановна

Если же Минотавр — владелец лабиринта и Минос ему подвластен, то: Минотавр требует кровавых жертв.

Лабиринт: звездное небо. (Пусть перекликнется.)

— Дай Бог! —

— Вставай, кто не спал!

(первое слово Тезея)

* * *

записи на полях тезея:

за чистой далью

Линия полей...

* * *

Это

был первый акт моего женского послушания. Я всегда хотела слушаться, другой только никогда не хотел властвовать (мало хотел, слабо хотел), чужая слабость поддавалась моей силе, когда моя сила хотела поддаться — чужой.

* * *

...И подаждь нам силу и крепость

К продолженью ученья сего.

* * *

...Теперь, захотев быть счастливой, осознав не только свои обязанности, но и права, я вижу, как я глубоко несчастна.

* * *

Возвращение Тезея:

Тезей в вещем сне видит оставленную Ариадну, — ее плач, приближение Диониса, ее диалог с Дионисом. (...Ты берешь меня насильно, с насиль<ственных?> неб<ес?> куда ты меня восхищаешь я буду сиять только для него.) Уносящаяся колесница.

И пробуждение: он видит (зритель не видит), как Эгей бросается в море. Или: гонец.

* * *

О другом:

От этой болезни: времени — нас лечит только то, что из времени уводит: музыка, работа, любовь. Все остальные занятия — тщетны.

(NB! Любовь есть только вид времени, его острая форма. — 1932 г.)

* * *

Спрут зимой гложет и сосет свою ногу.

Борей (зимний ветер) из Фракии.

* * *

Фиалковые струи Гипокрены.

* * *

Кругоземельный Океан.

* * *

Одежда Тезея: Шлем. Красный хитон. Сверху плащ.

Лемносский пламень (ныне потухший вулкан).

* * *

Вопленницы.

* * *

О другом:

Колени: колыбель: каюта.

* * *

Я любовь свою как купол

Опускаю над тобой.

* * *

В колыбель моих колен

* * *

Неутомимо и неутолимо — люблю.

* * *

Аэропланы — как летаргия.

* * *

ивы...

Дерева — как взрывы.

* * *

Дерево — как фонтан.

* * *

О, вечная песенка:

Если б встретиться раньше!

* * *

Дней тихие стада,

Идите тихо.

* * *

Письма, ношенные

на груди —

Нечитаемы

* * *

(NB! те, сложенные в конверт, те — нечитаны)

* * *

Сердце ушло — со всеми солдатами!

* * *

Вулкан, извергающий слезы и строфы.

* * *

МАЛЕНЬКАЯ ЗАПИСНАЯ ЧЕРНАЯ

Прага

Октябрь-ноябрь 1923 г.

(Карандашом в книжку, очень сокращённо и почти совсем стерто)

Вернувшись лежала как мертвая на полу.

Я перед Вами не виновата (я Вас тогда не знала), я перед любовью виновата, я готова была молиться, у меня была вера отчаяния. Господи, сделай чудо, дай мне поверить в тебя (в любовь). Ибо если Бог — один, любовь — одна, ибо если Бог — есть, любовь — есть. А потом подумала: смерть. Это было огромное облегчение, единственная возможность в этот час. Смерть и мост. В тот час.

* * *

Думаю о смерти с усладой, ибо:

У живущ<их?> — жизнью веселой

Далеко не веселая жизнь!

* * *

Держите меня крепче, не уступайте, не возвращайте меня — жизни. Столкните лучше в смерть. Дело не в том чтобы писать стихи.

* * *

Такое можно рассказывать, когда впереди достаточно времени, чтобы забыть, т. е. будущее целой ночи или целой жизни.

(Я же не <пропуск одного слова> преступник?)

Такое можно рассказывать, когда есть уверенность, что другой знает, как ты его любишь.

После Вас — никого: лучше смерть.

* * *

Вы единственный кто попросил у меня всей меня, кто мне сказал: любовь — есть. Так Бог приходит в жизнь женщин.

* * *

Поверьте в меня.

* * *

Если бы Вы были со мной, Вы бы увидели, что я изменилась. Моя болезнь — это только Ваше отсутствие в моей живой жизни. Когда Вы уходите — я как призрак.

И все-таки я не была легкомысленной.

* * *

Я вернулась домой полумертвая. Ни Г., ни Минос, ни Апостол Павел не помогли. Постояв локтями на столе, — потом полежав на полу — не ставя вопросов, не <пропуск одного слова> собственных ответов, зная только одно: умереть! — я наконец прибегла к своему обычному лекарству: природе. Вышла на улицу и сразу — на тепл<ые?> крылья ветра, в поток фонарей... Ноги сами шли, я не ощущала тела. (Р<одзевич>, я поняла: я одержима демонами!) Это было почти небытие, первая секунда души после смерти.