Тезей
Шрифт:
– У Кастальского источника жрецы затеяли рыть бассейны, - рассказывала Герофила, - которые они выложат плитками, чтобы струя не сразу убегала от них.
Мусей огорчился:
– Нужно ли нарушать одну красоту, чтобы завести какую-либо иную.
– Разве не дали тебе боги дара прорицания, - став серьезной, заметила Герофила, - разве ты не видишь, как переменится все вокруг, если заглянуть вперед?
Мусей помолчал, сосредоточенный, и откликнулся, чрезвычайно удивленный:
– Да... Я вижу...
– он принялся подыскивать слова.
– Если б мы там сейчас появились, то
Герофила поняла Мусея и даже как бы позавидовала ему:
– Ты мужчина и видишь далеко... Так далеко, - что это сейчас... никому и не нужно.
Этого Мусею никто еще не говорил. Его предсказания, которые он делать перестал, и правда, при всей своей внятности и, казалось бы, зримости, выглядели совершенно нереальными. Например, женщины мыса Суний сожгут целый флот кораблей. Ничего такого пока не исполнилось. Да и как это понимать: рыбачки в своих очагах переводят на разогревание горшков и кастрюль целое судно? И не одно, а множество...
– Уж тебе-то незачем вздыхать, ясноглазая, - заметил Мусей.
– Я женщина...
– ответила Герофила.
– Если женщина что-то почувствовала, значит, это что-то случится... Да я и не жалуюсь, - добавила она, - я свое вижу...
Герофила откинулась на спинку кресла, руки ее распростерлись, голова назад, глаза затворились. Казалось, молодая пророчица сейчас взлетит.
– И в бездну смотрю, как в зеркало, - раздался голос ее.
– Что ты видишь?
– встревожилась Лаодика.
Герофила рывком выпрямилась в кресле, встала, сделала несколько шагов, мягких и плавных, словно в танце, замерла. Потом вернулась в кресло и, все еще глядя поверх присутствующих в мегароне, произнесла:
– Вижу царицу Спарты Леду, родившую будущую красавицу, которая станет причиной войны Запада и Востока.
– И битвы эти, между Западом и Востоком, начавшись, уходят в такую даль времени, - добавил Мусей, тоже взволнованный.
– Кажется, они, то затихая, то возникая, никогда не кончатся.
– Может быть, и так, - согласилась Герофила, склонившись к Мусею.
– Ты проскакиваешь через время и видишь дальше.
Лицо ее оставалось задумчивым, но вдруг она резко повернулась к хозяину мегарона:
– Тезей, это как-то связано с тобой.
– Лучше уж и не заглядывать вперед, - испугался за старшего брата Поликарп.
Однако Тезей отреагировал иначе:
– Прости, Герофила, - сказал он, - тебе приходится видеть про меня то, что мешает тебе отдохнуть в моем доме.
– Это возникает невольно, - мягко ответила пророчица молодому владыке Афин, - и может застать меня, где угодно... К тому же, - добавила она, твое участие в таком будущем случайно и... и не твое все это. Порою за тем, что происходит с каким-то человеком, прячутся события глубин жизни. И то, что коснется него, - всего лишь волна, скатившаяся с изгиба совершенно иной пучины.
Когда Герофила чем-то озабочивалась, на ее чистом и гладком лбу проступала высокая вертикальная складка, такое же углубление коснулось и подбородка, и все это -вместе с ложбинкой, идущей от верхней губы к тонкой переносице, - представало единой линией, отблеском некоей внутренней оси, несущей
– Что б ни случилось, самим-то собой я останусь всегда, - произнес царь.
– Да, мой Тезей, - убежденно откликнулась Герофила.
Под сводами афинского мегарона слова эти "мой Тезей" звучали странно, хотя Герофила не вкладывала в них ничего, кроме доверчивой близости: ни какого-либо особенного признания, ни какого-либо права на того, к кому они адресовались.
– Так говорят за Западным морем, - улыбнувшись, пояснила пророчица.
– А что такое, собственно, дельфийские жрицы?
– перевела разговор на другое Лаодика.
– Особенности есть, а особости чаще всего никакой, - ответила Герофила.
– Мало быть чем-то отмеченным, надо еще быть избранным.
Мусей понимающе хмыкнул, но Лаодика таким ответом не удовлетворилась.
– Но ведь боги тоже приблизили их к себе, - рассудила она.
– Музыкант тоже приближает к своим губам авлос, - объяснила Герофила, однако играет ведь он сам, а не эта трубка с дырочками.
– Разве предвидение - не дар богов, - пожалуй, даже обиделась за незнакомых ей жриц Лаодика.
– Конечно... Я их люблю, - согласилась Герофила.
– Некоторые из них даже нутро человека видят, если сосредоточатся... Как сердце бьется, желудок, печень...
– Неужели!?
– живо заинтересовался Поликарп.
– Распарывают взглядом человека, как курицу ножом, - подтвердила Герофила.
– Некоторые из них видят даже душу человека, свет, исходящий от нее... Вокруг головы, от рук... Я тоже это могу видеть.
– Ну вот!
– почти обрадовалась Лаодика.
– Видят, но ничего в этом не понимают... не чувствуют, - продолжала объяснять Герофила.
– И поговори с ними - дурочки-дурочками. Каждая только и думает, чтобы замуж выйти и на том успокоиться... Предел желаний.
– Что ж тут такого, это наше призвание, - опять не согласилась Лаодика.
Поначалу две эти женщины обрадовались друг другу. Одна - скиталица ясновидящая. Другая - тоже странница, покинувшая для Поликарпа свой город, родных. Теперь же какая-то трещина пролегла между ними.
– Подруга, - заволновалась Герофила, - хорошо, когда у тебя Поликарп умница. Ищет истину, и вы вдвоем, как свободные птицы. Но в других случаях затворять себя в четырех стенах для чего? Хозяйка в доме - вот и все женское царство...С другой стороны, кому служить, кому помочь? Существу, которое и в мирное время готово бороться с другими за лишний кусок, уповая на силу, будь то богатство, знатность и даже ум. А если - неудачник или обездоленный, вынужденный признавать силу другого и гнуться под ее напором?... А под небом войны, под небом многослезного Ареса, когда сила откровенно оскаливается, когда могучий убивает слабого, обольщается так или иначе могуществом силы, да и сам погибает... И победитель, и побежденный. Сила ведь - это цепь, на которой мы все сидим. Но души, отлетая от тела, одинаково смиряются, принимают равную честь. Может быть, тогда-то человек и становится самим собой... Тот, кто про это создаст песню, будет гением, подобно богам.