Тезка
Шрифт:
В июне Джеральд и Лидия отбывают в свой дом на озере в Нью-Гэмпшире. Это неукоснительно соблюдаемый ритуал — на лето перебираться в городок, где живут родители Джеральда. За несколько дней до отъезда прихожая начинает заполняться вещами, которые Джеральд и Лидия собираются вывезти на дачу: сумками с одеждой, коробками с напитками и консервами, ящиками с вином. Все это немного напоминает Гоголю сборы перед их собственными поездками в Индию. Родители всегда начинали собираться заранее, заваливая гостиную чемоданами, в которые они старались впихнуть как можно больше сувениров для родственников и друзей. Но, несмотря на радостное предвкушение встречи с родней, в сборах родителей всегда присутствовал элемент нервозности, тревоги и беспокойства, который отравлял Гоголю всю радость предстоящего путешествия. Во-первых, кто-то из бесчисленных родственников обязательно умирал, и родители каждый раз рыдали,
И вот Гоголь и Максин остаются одни в пустом доме. Они быстро перебираются на нижние этажи, потому что им лень каждый день подниматься на пятый, они занимаются любовью в новых местах: на креслах и диванах, на полу, на разделочном столе на кухне, а однажды даже на жемчужно-сером белье родительской постели. По выходным они ходят по дому голые, едят в разных комнатах в зависимости от настроения, иногда расстилают на полу старый плед и устраивают пикник или достают старинные тарелки Лидии из полупрозрачного фарфора и выкладывают на них пиццу или гамбургеры. Иногда они засыпают днем просто так, от нечего делать, под огромными окнами, льющими на них потоки летнего света. Дни становятся все более жаркими, и они перестают готовить сложные блюда: питаются салатами, суши и сэндвичами с копченым лососем. Вместо красного вина они теперь пьют белое. Они все время одни, и Гоголю кажется, что они живут как настоящая супружеская пара. Однако чего-то в их отношениях не хватает. Чего? Ему, пожалуй, не хватает ответственности и чувства собственного достоинства. Ведь он — простой придаток дома, добровольно променявший собственную жизнь на чужую. Он не может не чувствовать, что на его месте мог быть любой другой молодой человек. В этом доме ему нечего добавить, он не оставляет в нем никакого следа. Даже издалека Джеральд и Лидия продолжают править их жизнью, ведь они с Макс читают ихкниги, слушают ихдиски. Когда утром Никхил идет на работу, он открывает ихдверь. И он записывает сообщения ихавтоответчика, чтобы передать им же по телефону.
Он обнаруживает, что дом, несмотря на всю его прелесть, несовершенен, особенно в летние месяцы.
Джеральд и Лидия не удосужились оборудовать его кондиционером, поскольку сами никогда не живут в нем летом, а на огромных окнах нет ни москитных сеток, ни жалюзи. В результате за день комнаты раскаляются. Понятное дело, окна они держат раскрытыми, и в них набиваются полчища комаров. Эти маленькие кровопийцы отравляют ему жизнь: по ночам они зудят, немилосердно кусают за самые нежные места — между пальцев ног, в уши и в шею, оставляя красные припухлости на руках и ногах. Он с тоской вспоминает москитные сетки, которыми были оборудованы их кровати в Калькутте, — синие балдахины, края которых заправлялись под матрас, так что никакие москиты были не страшны. Иногда он не выдерживает, вскакивает ночью, зажигает свет и начинает охотиться за своими мучителями со свернутой газетой в руке. Максин открывает один глаз (почему-то ее комары не трогают) и умоляет его не мешать ей спать. Но Гоголь не в силах справиться с кровопийцами — негодяи всегда сидят под самым потолком.
Он все лето не навещает родителей под предлогом полного завала на работе. Их фирма принимает участие в тендере, им надо разработать и сдать проект пятизвездочного отеля в Майами. В одиннадцать вечера он все еще в офисе, как и большинство других дизайнеров и архитекторов, все они в поту и в мыле, надо успеть сдать чертежи, рисунки и модели до конца месяца. Телефон у его стола звонит, и он снимает трубку, думая, что это Максин хочет пожурить его и позвать домой ужинать. Но это звонит его мать.
— А почему ты звонишь мне сюда так поздно? — спрашивает он ее рассеянно, все еще поглощенный незаконченным чертежом на экране компьютера.
— Потому что тебя никогда не бывает дома, — говорит мать. — Тебя никогда не бывает дома, Гоголь. Бывает, я звоню посреди ночи, а тебя нет.
— Да дома я, ма, — врет он, — просто я не люблю, когда меня будят. Вот и отключаю телефон.
— Не понимаю, как может прийти
— Ну а зачем ты звонишь мне сейчас?
Мать просит его приехать домой в субботу, за неделю до его дня рождения.
— О, я не могу, — говорит он быстро. — У меня аврал на работе! — Это очередная ложь: на самом деле они с Максин уезжают на две недели в Нью-Гэмпшир.
Однако мать настаивает, он обязательно должен приехать, его отец уезжает в Кливленд, разве не хочет Гоголь проводить его?
Гоголь смутно помнит, что отец вроде действительно собирался в Огайо, в маленький университет под Кливлендом, на целых девять месяцев. Его коллеге дали грант на научную работу, и он пригласил с собой отца. Отец даже послал Никхилу вырезку из местной университетской газеты: их с коллегой фотографию на фоне какого-то завода. Подпись гласила: «Профессор Гангули выиграл престижный грант». Поначалу они хотели запереть дом или сдать его студентам и оправиться в Огайо вдвоем; однако мать удивила всех, заявив, что ей нечего делать в Огайо целых девять месяцев. Отец все равно будет целыми днями торчать в лаборатории, сказала она, так лучше она останется в своем доме, пусть и одна, но в знакомой обстановке.
— Господи, ну почему я должен его провожать? — раздраженно спрашивает Гоголь, хотя прекрасно понимает почему — для его родителей любое передвижение, даже самое пустячное, всегда превращается в событие, которое следует отмечать как в точке отправления, так и прибытия. Но из духа противоречия он продолжает: — Мы и так уже живем в разных штатах. Я практически на таком же расстоянии от Огайо, что и от Бостона.
— Неправильно говоришь, — возражает мать. — Гоголь, пожалуйста, ты же с мая месяца не был дома.
— Я работаю, ма. Я занят, понимаешь? Соня ведь не приедет?
— Но Соня живет в Калифорнии. Ты гораздо ближе, сын.
— Послушай, я никак не могу в эти выходные. — Он выдавливает из себя правду по капле. — Вообще-то я уезжаю в отпуск. Я уже все распланировал.
— Почему ты говоришь нам об этом отпуске в последний момент? — удивляется мать. — Какой отпуск? Какие планы?
— Я проведу пару недель в Нью-Гэмпшире.
— О! — говорит мать. По ее тону понятно, что это не производит на нее впечатления. — А что тебе делать в Нью-Гэмпшире? Чем это место лучше Бостона?
— Я еду туда со своей девушкой, — говорит он, теряя терпение. — Там у ее родителей дом.
Мать какое-то время молчит, и он знает точно, что она думает: «Ну вот, у него есть время проводить отпуск с чужими родителями, а своих даже навестить не желает».
— А где расположен этот дом?
— Точно не скажу. Где-то в горах.
— А как зовут девушку?
— Макс.
— Это мужское имя.
— Нет, ма. Ее зовут Максин.
В результате они останавливаются у его родителей на обед по дороге в Нью-Гэмпшир. Максин совершенно не возражает против этого: во-первых, это по дороге, а во-вторых, ей ужасно любопытно познакомиться с его родителями. Они берут напрокат машину, набивают багажник продуктами, которые Джеральд и Лидия перечислили на обороте присланной по почте открытки: вино, особый вид спагетти, большая канистра оливкового масла, толстые куски пармезана и с десяток упаковок свежего бри. Гоголь удивленно интересуется, зачем они накупают столько продуктов — что, ближе магазинов не будет? Макс смеется: так и есть, ведь они едут в места, где вокруг лишь дикая природа, что они сейчас закупят, то и будут есть все это время. По дороге на Пембертон-роуд Никхил посвящает Макс в самые необходимые правила этикета, которые она должна соблюдать в доме его родителей: никаких прикосновений, поцелуи категорически воспрещаются, никакого алкоголя за обедом.
— А почему не открыть бутылку? — изумленно щебечет Макс. — У нас в багажнике их полно!
— Так ведь нечем открывать, глупенькая. У моих родителей нет штопора.
Все эти ограничения не выводят Макс из обычного для нее прекрасного расположения духа, скорее, они ее забавляют. Она рассматривает этот визит как некий экзотический опыт, как аномалию, которая больше не повторится. Она никак не ассоциирует его с родителями. Макс не верит, когда он говорит, что она — первая девушка, которую он приведет к ним в дом. Но сам Гоголь не чувствует никакой радости при мысли об этом визите, только беспокойство и желание, чтобы все поскорее закончилось. Они проезжают центр города, сворачивают на Пембертон-роуд, и он видит привычный пейзаж ее глазами: убогий провинциальный городок — кирпичное здание школы, которую они с Соней закончили, россыпь магазинов на центральной площади, крытые черепицей дома, стоящие слишком близко друг к другу, одинаковые подстриженные лужайки. На улице знак «Осторожно, дети!». Он понимает, что жизнь, которая его родителям кажется верхом благополучия, для Максин не имеет никакой ценности, что она любит Никхила не за его прошлое, а скорее вопреки ему.