Тезка
Шрифт:
— Точно так. — По телефону ему пришлось объяснять ей, что он поменял имя. В первый раз он встречается с женщиной, которая знает, как его звали раньше. По телефону она была сдержанна, даже подозрительна, как, впрочем, и он сам. Разговор их был совсем коротким и ужасно неловким.
— Прости, что звоню тебе, — начал Гоголь, после того как объяснил, что теперь у него другое имя. — Моя мать…
— Подожди, я посмотрю, когда у меня есть время, — сказала она, и он услышал стук ее каблуков по деревянному полу. — Да, в воскресенье вечером я свободна.
И он пригласил ее в бар выпить.
Теперь
— Кстати, ты не забыл, что, поскольку ты на год старше меня, я обязана звать тебя Гоголь-дад'a? Мои родители мне все уши этим прожужжали.
Гоголь замечает, что бармен посматривает в их сторону, наверное, оценивает финансовый потенциал. До него доносится запах духов Мушуми, что-то слегка приторное, напоминающее ему запах мокрого мха и слив. В баре слишком пустынно и тихо, ему кажется, что он слышит эхо своего голоса. Это еще больше его смущает.
— Давай не будем об этом.
Мушуми смеется.
— Лучше я за это выпью, — говорит она и подносит к губам свой бокал. — Да я так и не делала, — добавляет она.
— Не делала чего?
— Ну, не называла тебя Гоголь-дада. Я вообще не помню, чтобы мы с тобой разговаривали.
Он тоже делает глоток.
— Я тоже не помню.
— Знаешь, а раньше я никогда не ходила на свидания с незнакомцами. — Мушуми произносит эти слова легко, но все равно отворачивается от него.
— Ну, строго говоря, это не так, ведь мы уже виделись с тобой раньше. Все-таки мы знакомы, хоть и немного.
Мушуми передергивает плечами и отворачивается. Передние зубы у нее чуть-чуть кривые, но это ее не портит.
— Может быть. Не знаю.
Они в молчании смотрят, как бармен вставляет очередной диск в плеер, прикрученный к стене. Раздаются звуки джаза. Гоголь благодарен за неожиданную помощь.
— Я тебе очень сочувствую из-за твоего отца, — говорит Мушуми.
Слова ее звучат искренне, но Гоголь подозревает, что она его отца совершенно не помнит. Он хочет спросить ее об этом, но передумывает и просто кивает головой.
— Спасибо.
— А как твоя мама справляется?
— Вроде неплохо, спасибо.
— Как ей живется одной?
— Она не одна, Соня переехала к ней на время.
— А, вот как. Это хорошо. Тебе, наверное, приятно знать, что о ней кто-то заботится. — Она вытаскивает сигарету из-под золотой фольги, одновременно тянется за спичками, прикуривает. — А вы живете в том же доме, что и раньше, куда мы приезжали вас навещать?
— Ага.
— Я помню ваш дом.
— Неужели?
— Помню, что въезд был расположен справа от дома и еще что там была мощенная камнем дорожка, которая вела через лужайку за дом.
То, что она помнит такие детали, неожиданно трогает его.
— Ничего себе память у тебя!
— Я еще помню, что мы все время смотрели телевизор в комнате, сидя на полу — там был еще такой пушистый коричневый ковер.
— Он и сейчас там!
Мушуми извиняется, что не была на поминках, — она в это время жила в Париже. Она закончила там магистратуру, теперь пишет докторскую по истории французской литературы, защищаться будет в Нью-Йоркском университете.
— Может, это был я? — шутит Гоголь, и Мушуми хохочет.
— А почему ты уехала из Парижа? Изучать французскую литературу уместнее все-таки во Франции.
— Я переехала сюда за человеком, которого любила, — говорит она просто. Ее откровенность поражает его. — Ведь ты, наверное, уже знаешь о моей несчастной несостоявшейся свадьбе?
— Да нет, ничего не знаю, — врет Гоголь.
— Ну, тогда, наверное, ты — единственный бенгалец в Америке, кто еще не слышал об этом. — Тон у нее небрежный, но в голосе чувствуется горечь. — Хотя я уверена, что тебя и твою семью мы тоже приглашали.
— А когда мы последний раз виделись? — спрашивает Гоголь, уходя от скользкой темы.
— Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, это был твой выпускной вечер.
Перед ним снова возникает залитый светом церковный подвал, который его родители арендовали в особо торжественных случаях. Обычно там проходили занятия воскресной школы, у входа были развешаны цитаты из Евангелия. Он помнит, как помогал своему отцу накрывать длинные раскладные столы, черную доску на стене, Соню, которая, стоя на стуле, старательно выводит: «ПОЗДРАВЛЯЕМ!»
— А ты что, тоже там была?
Мушуми кивает:
— Это было как раз перед нашим переездом в Нью-Джерси. Ты сидел за столом со своими американскими друзьями, и казалось, что тебя все это ужасно раздражает.
— Так и было. — Гоголь качает головой. — Что-то я тебя там не помню. А мы с тобой общались?
— Ну что ты, ты меня старательно игнорировал. Но это не важно. — Мушуми улыбается. — У меня-то наверняка была припасена книжка.
Они заказывают себе еще выпить. Бар постепенно наполняется людьми, все столики уже заняты, посетители протискиваются к стойке, окружают их, через их головы делают заказы. Если вначале Гоголя смущала пустота бара, но теперь его раздражает эта шумная толпа.
— Чего-то здесь становится шумно, ни фига не слышно, — говорит Гоголь.
— Обычно по воскресеньям здесь тише. Хочешь уйти?
— Пожалуй.
Они расплачиваются и выходят в прохладный октябрьский вечер. Он смотрит на часы — оказывается, они провели в баре всего минут сорок.
— Ты куда сейчас? — спрашивает Мушуми, и Гоголь понимает, что, по ее мнению, их свидание закончено.
И хотя у Гоголя не было ни малейшего намерения приглашать ее на ужин, но неожиданно для самого себя он сообщает ей, что проголодался и интересуется, не составит ли она ему компанию.