Тезка
Шрифт:
— Как вам идет! — говорит одна из них.
— Да, — соглашается кассирша. — Немногие могут носить такие шляпки. У вас прелестная форма лица.
Мушуми краснеет, бросает взгляд на ценник, болтающийся на нитке, закусывает губу.
— Боюсь, это мне не по карману, по крайней мере сегодня, — огорченно говорит она.
Кассирша водружает шляпку обратно на манекен.
— Зато теперь вы знаете, что подарить ей на день рождения, — говорит она Гоголю.
Гоголь надевает свою новую шапку, и они выходят на улицу. Он опаздывает на встречу, — если бы не эта встреча, он вообще не возвращался бы на работу. Ему хочется пройтись с ней по осенним улицам, нырнуть в теплое темное здание кинотеатра. Кажется, на улице еще больше
— О, я так и знала, что вы вернетесь! — заявляет ему кассирша. Кассирша снимает бархатную шляпку с манекена, даже не спрашивая, за ней ли он пришел. — Он уже был здесь сегодня со своей девушкой, — поворачивается она к своей товарке. — Ну что, положим ее в подарочную коробку?
— Да, пожалуйста. — Гоголю приятно, что она приняла Мушуми за его девушку.
Шляпку упаковывают в круглую шляпную коробку темно-коричневого цвета, перевязывают широкими кремовыми лентами. Гоголь не посмотрел на ценник, но без малейших колебаний выписывает чек на двести долларов. Дома он прячет шляпку подальше в шкаф. Он собирается подарить ее Мушуми на день рождения, хотя понятия не имеет, когда она родилась. При этом он абсолютно уверен, что бывал на ее днях рождения, а она на его. Приехав на выходные к матери, он выжидает, пока они с Соней лягут спать, идет в гостиную и достает старый фотоальбом, листает его, разглядывая фотографии бесконечных праздников. А, вот и Мушуми, стоит перед тортом с горящими свечами, отвернувшись от камеры, а на голове у нее остроконечная бумажная шапка. На соседней фотографии сам Гоголь, подняв нож и скорчив комическую гримасу, задувает свечи на своем торте. Гоголь пытается вырвать эти фотографии из альбома, чтобы показать Мушуми при следующей встрече, но они приклеены намертво.
В следующие выходные Мушуми приглашает Гоголя на ужин к себе домой. Чтобы впустить его в дом, ей приходится самой спуститься вниз: звонок не работает, она предупредила его об этом по телефону.
— Славная у тебя шапочка, — смеется она.
На ней черное платье без рукавов, пояс завязан сзади бантом. Голые ноги с тонкими щиколотками, ногти на пальцах ног, выглядывающих из сандалий, покрашены в малиновый цвет. Пряди волос, выбившиеся из прически, падают ей на шею, задорно завиваются у висков. У нее в руке наполовину докуренная сигарета, и, прежде чем поцеловать его, по обыкновению, в щеку, Мушуми бросает ее на землю и затаптывает носком сандалии. Она ведет его на четвертый этаж; дверь в ее квартиру полуоткрыта, оттуда доносятся аппетитные запахи. Они заходят на кухню: на плите в урчащем масле подрумяниваются куски курицы, играет музыка — мужской голос поет песни на французском языке. Гоголь вручает Мушуми букет подсолнухов, они тяжелее бутылки вина, которую он нес в другой руке. Мушуми берет цветы за шершавые стебли и растерянно оглядывается — на кухне не осталось ни одной свободной поверхности. Небольшое пространство завалено продуктами, из которых Мушуми собирается готовить ужин: на столе лежат грибы, полдюжины луковиц, пакет с мукой, брусок масла, быстро тающего в тепле. Мушуми подхватывает со стола бокал вина, перекладывает на пол пакеты с продуктами, которые она еще
— Да, мне надо было принести тебе что-нибудь поменьше размером, — говорит Гоголь, пока Мушуми оглядывается вокруг, как будто ждет, что место само собой расчистится. Она прислонила цветы к плечу, ярко-желтые пятна на фоне темных волос.
— О нет, что ты! — говорит она. — Я так давно хотела купить себе подсолнухи. Я их просто обожаю! — Она проверяет готовность курицы деревянной лопаткой, потом проводит Гоголя в гостиную, разворачивает цветы, кивает на верхнюю полку стеллажа с книгами. — По-моему, там раньше стояла ваза. Посмотри-ка, вот она! Ты мог бы ее снять?
Мушуми уносит вазу в ванную, пускает воду. Гоголь тем временем осматривает гостиную. Он приятно удивлен — квартира гораздо симпатичнее, чем можно было бы предположить по грязному, исписанному граффити подъезду. Полы были недавно перестелены, паркет новый, светлый, стены покрашены в кремовый цвет, на потолке — причудливый узор встроенных лампочек. Гоголь оделся сегодня с особой тщательностью — на нем белая в голубую полоску итальянская рубашка, Сонин подарок, и новые черные джинсы. Мушуми вносит в гостиную вазу с цветами, ставит на низкий журнальный столик около тахты. На обеденном столе стоит блюдо с ярко-оранжевыми мандаринами. Гоголь узнает вещи, которые есть во всякой бенгальской семье: кашмирский ковер на полу, шелковые наволочки из Раджастана, украшающие диванные подушки, чугунный подсвечник на прозрачном стеллаже с книгами, занимающем всю стену.
Когда Гоголь возвращается на кухню, Мушуми уже вытащила из холодильника оливки и мягкий козий сыр и протягивает ему бутылку.
— Открой и налей себе бокал, — говорит она, — Боюсь, еда будет готова еще не скоро.
Гоголь окидывает взглядом кухню, пораженный столь масштабными приготовлениями: на столе дожидаются своей очереди еще несколько кусков курицы, сковорода шкварчит и брызжет маслом, как из пульверизатора осыпая стену волнами жирных брызг. Мушуми читает поваренную книгу, наморщив лоб и окидывая взглядом выставленные на столах ингредиенты, как генерал перед сражением.
— Ты очень голодный? — спрашивает Мушуми. — Что ты любишь?
— А что ты готовишь?
— Цыпленка в белом вине. Правда, я только что прочитала, что по-настоящему его надо готовить не менее двадцати четырех часов. Выдержишь?
— По-моему, и так хорошо пахнет! — Несмотря на то что они уже и обедали, и ужинали вместе, находясь с ней наедине, он теряется. — Чем я могу помочь?
Он засучивает рукава и встает рядом с ней.
— Помочь? Нууу… а, вот, нашла! — Мушуми закладывает страницу поваренной книги пальцем и поворачивается к нему: — Возьми вон те луковицы, очисти их, потом сделай крестообразный надрез, вот тут, с этой стороны, а потом их надо пару минут пассеровать.
— Пассеровать? Это что значит? Может, бросить их на сковороду вместе с курицей?
— Нет, нет, ни в коем случае. Сейчас. — Мушуми нагибается и достает из недр кухонного шкафа большую никелированную кастрюлю. — Налей туда немного воды, пусть луковицы покипят минуту-другую.
— Ага, понятно. — Гоголь берет нож, делает несколько надрезов так, как его учили Ратклифы. После общения с Лидией он поднаторел в кулинарном искусстве.
Мушуми в это время отмеряет вино и томатную пасту, выливает смесь на сковороду, перемешивает деревянной ложкой.
— Моя мать в шоке оттого, что я не готовлю тебе традиционную индийскую еду.
— А она знает, что я должен прийти?
— Просто она звонила сегодня, пришлось ей сказать. — Мушуми испытующе глядит на него. — Ну а ты держишь мамочку в курсе дела?
— Нет, если она не тянет из меня информацию клещами. Но я полагаю, она что-то заподозрила, поскольку сегодня суббота, а я к ним не приехал и дома меня тоже нет.
Мушуми склоняется над сковородой, шипящей и шкварчащей на все лады, тычет в цыпленка лопаткой.