Тик-так
Шрифт:
В конце концов Ги тоже изменил имя; по-вьетнамски его звали Фан Мин Ги, но по приезде в Штаты он решил, что фамилия все-таки должна быть на последнем месте. Некоторое время назад он, как и Томми" тоже подумывал о том, чтобы взять себе американское имя, но в конце концов так и не решился этого сделать, чем снискал особое уважение родителей. Впрочем, своих четырех детей - Этель, Дженифер, Кевина и Уэсли Ги назвал по-американски, однако к этому мать и отец отнеслись совершенно нормально, поскольку все четверо родились уже в Соединенных Штатах.
Тон Тхат - самый старший из братьев Фан, который был на восемь лет старше Томми, - имел уже
В дополнении к своей досадной неспособности определить, кто же он все-таки такой, определить раз и навсегда, как определились в жизни его братья, но так, чтобы решение удовлетворило и его самого, Томми часто переживал, что у него пока нет собственных детей. Для его матери это, без сомнения, было настоящей трагедией. Родители Томми, воспитанные в старых восточных традициях, до сих пор рассматривали детей не как обременительную обязанность, не как заложников обеспеченной старости, а как подлинное богатство и благословение небес. В их представлении чем больше была семья, тем больше у нее было шансов выжить и тем большего успеха она могла добиться. В свои тридцать лет неженатый, бездетный, не имеющий никаких особых перспектив Томми (кроме, естественно, перспективы стать процветающим писакой, выдумывающим глупые истории о пристрастившемся к виски полоумном детективе) представлял собой серьезную угрозу мечте родителей об обширной империи Фанов, благополучие которой в их представлении было напрямую связано с численностью клана.
К моменту бегства семьи из объятого пожаром войны Вьетнама старшему Тону уже исполнилось шестнадцать, и он, успев впитать в себя немало национальных традиций и представлений, до некоторой степени разделял разочарование родителей в младшем сыне. Тон и Томми были близки как братья, но они никогда не были близки как друзья. Ги, хоть и был старше Томми на шесть лет, напротив, был ему не только братом, но и другом, и доверенным лицом в разного рода детских секретах и тайнах, и поэтому Томми не сомневался, что если кто-нибудь в этом мире и способен отнестись к его невероятной истории непредвзято, то это средний брат.
Пересекая шоссе Сан-Хоакин-Хиллз, расположенное всего в одной миле от шоссе Пасифик-Коуст, Томми обдумывал самый простой маршрут к семейной пекарне Фанов в Гарден-Гроув, где Ги как раз руководил ночной сменой рабочих, поэтому он не сразу обратил внимание на странные звуки, доносившиеся из двигателя "Корвета". Когда Томми наконец заметил их, он сразу понял, что на подсознательном уровне слышит этот едва пробивающийся сквозь монотонное повизгивание и стук "дворников" шум вот уже минуты две или около того. В моторе что-то негромко погромыхивало, и металл терся о металл.
Томми выключил обогреватель, чтобы лучше слышать посторонний шум.
Что-то разболталось.., и продолжало разбалтываться все сильнее.
Нахмурившись, Томми склонился над рулем и напряг слух.
Нет,
Странная вибрация прокатилась по днищу. Шум не стал громче, но Томми чувствовал, как подрагивает под ногами металл.
Что за черт?!
Бросив взгляд в зеркало заднего вида и убедившись, что в непосредственной близости за ним не следует ни одна машина, Томми осторожно сбросил газ. Стрелка тахометра поползла по циферблату, скорость упала с пятидесяти пяти до сорока миль в час, но стук в двигателе нисколько не уменьшился, хотя обороты сильно упали.
Томми бросил взгляд на правую обочину. Она была довольно узкой и заканчивалась крутым склоном, за которым чернел не то овраг, не то поле. В любом случае Томми не хотелось останавливаться здесь, поскольку за пеленой дождя водители движущегося по шоссе транспорта могли и не заметить его "Корвет" на обочине. Чуть впереди виднелось здание библиотеки Ньюпорт-Бич, которое выглядело в этот час пустынным и заброшенным, а еще дальше - на взгорке, за серебристым занавесом дождя - горели огни офисных зданий и отелей Фэшн-Айленда. Эта часть бульвара Макартура всегда считалась довольно оживленным районом, но она была совсем не похожа на бульвар. Вдоль ее северной стороны не было ни пешеходных дорожек, ни уличных фонарей, и Томми вовсе не был уверен, что сумеет остановиться на обочине так, чтобы оказаться на безопасном расстоянии от проезжей части и в то же время не свалиться в кювет.
Шум в двигателе неожиданно прекратился.
Вибрация тоже исчезла.
"Корвет" мчался по шоссе мягко и бесшумно, словно машина-мечта, каковой он, впрочем, и был.
Томми осторожно прибавил скорость, но шум не возобновился. Тогда он откинулся на спинку сиденья и, слегка расслабившись, выдохнул воздух - прислушиваясь к посторонним звукам, он, оказывается, затаил дыхание. И все же тревога не покидала его.
Из-под капота донеслось звонкое "Банг!", как будто, не выдержав напряжения, лопнула какая-то металлическая деталь. Руль в руках Томми задрожал, и "Корвет" с силой потянуло влево.
– О Боже!..
Навстречу ему ехали с холма две легковушки и фургон. На мокрой мостовой они не решались развить высокую скорость, но лобовое столкновение есть лобовое столкновение, а Томми никак не мог отвернуть. Навалившись на рулевое колесо всем своим весом, Томми повернул его вправо. "Корвет" послушался, но как-то неохотно.
Встречные машины стали прижиматься к своей обочине - это водители заметили, что "Корвет" вынесло через разделительную линию на встречную полосу, - но совсем уйти от столкновения они не могли: мешала пешеходная дорожка и бетонная стена, огораживавшая чье-то частное владение.
Мотор "Корвета" отозвался на первое громкое "Банг!" целой какофонией звуков: что-то стучало, побрякивало, терлось, попискивало, скрежетало, и этот грозный шум становился с каждой секундой все громче. Можно было подумать, что двигатель разваливается на ходу!
Томми испытал непреодолимое желание вдавить педаль тормоза до упора, но от резкого торможения "Корвет" бы неминуемо занесло, развернуло поперек шоссе, может быть, даже опрокинуло... Справившись с паникой, Томми начал притормаживать с осторожностью, но вскоре убедился, что с тем же успехом он мог бы встать на педаль обеими ногами, потому что тормоза не работали. Вообще.