Тик-так
Шрифт:
Пройдя в кухню, Томми повесил ключи возле холодильника на крючок и вдруг услышал раздавшийся у входной двери звонок. Он был уверен, что это звенит его звонок, и все же ему показалось, что он прозвучал как-то необычно - глухо и зловеще, словно сквозь сон. Впрочем, Томми сразу подумал о наказании, преследующем всех владельцев собственных домов: то одно, то другое время от времени выходило из строя и требовало ремонта.
Потом Томми вспомнил, что никого не ждет. Сегодня вечером он собирался уединиться в своем кабинете и пересмотреть некоторые главы рукописи, над которой
Когда Томми открыл входную дверь, пронизывающий ледяной ветер заставил его вздрогнуть. От холода у него на мгновение захватило дыхание. Подхваченные вихрем сухие листья мелалукки, длинные и узкие, как наконечники стрел, со зловещим шелестом закружились над его головой, и Томми непроизвольно попятился, заслоняя ладонью глаза. Одновременно он ахнул от удивления и неожиданности, и сухой, как бумага, лист влетел прямо ему в рот, уколов язык своим острым кончиком.
Томми вздрогнул и закрыл рот, смяв сухой лист мелалукки зубами. На вкус он оказался горьким и словно каким-то пыльным, и Томми с отвращением выплюнул его.
Вихрь, который так внезапно ворвался в его прихожую сквозь открытую дверь, неожиданно утихомирился, и все вокруг снова стало тихим и спокойным. Даже ночной воздух больше не казался Томми холодным.
Он принялся вынимать листья из волос, снимать их с мягкой фланелевой рубашки и с джинсов. Весь пол в прихожей оказался усыпан ими - бурыми, хрустящими, некрасивыми, какой-то сухой травой и даже комочками грязи.
– Какого черта!..
– произнес удивленно Томми.
За дверью никого не было.
Томми встал на пороге и посмотрел сначала налево, потом направо вдоль темного крыльца, которое было больше похоже на небольшую веранду десяти футов длиной и шести футов шириной Но ни на крыльце, ни на ступеньках, ни на дорожке, рассекавшей надвое неширокий газон, не было никого, кто мог бы привести в действие звонок. Даже улица, над которой повисли подсвеченные лунным светом облака, выглядела совершенно пустынной и тихой - настолько тихой, что Томми готов был поверить, что какие-то неполадки в небесной механике заставили время остановиться для всех и вся, кроме него одного.
Все еще не теряя надежды разглядеть в ночной темноте хоть что-то, что помогло бы ему понять, отчего вдруг сработал звонок (а в том, что он действительно звонил, Томми не сомневался), он включил свет над входной дверью и сразу заметил внизу, у своих ног, какой-то непонятный предмет. Наклонившись, чтобы как следует его рассмотреть, Томми увидел, что это всего-навсего кукла - тряпичная кукла не больше десяти дюймов длиной. Она лежала на спине, широко раскинув свои коротенькие толстые ручки, и смотрела в небо.
Недоумевая, Томми еще раз внимательно оглядел улицу, задержал взгляд на живых изгородях, за которыми мог бы укрыться даже взрослый человек, стоило ему лишь немного пригнуться. Но на улице никого не было.
Кукла у его ног не была доделана
Шагнув через порог, Томми опустился на корточки рядом с куклой. Горечь от попавшего ему в рот листа мелалукки уже прошла, но вместо нее он ощутил на языке такой же неприятный, хотя и знакомый вкус. Чтобы удостовериться в своей догадке, Томми высунул язык и, потрогав его пальцем, рассмотрел оставшиеся на нем следы. На пальце осталось красноватое пятно. Кровь. Острый кончик листа уколол ему язык до крови.
Томми шевелил языком. Ранка была совсем маленькой, и язык не болел, но почему-то - почему, он и сам не мог понять, - вид и вкус крови вызвали в нем тревогу.
Снова опустив глаза на куклу, он заметил в ее похожей на варежку руке сложенную бумагу. Длинная и прямая стальная булавка с черной эмалевой головкой размером с крошечную горошину надежно пришпиливала ее.
Томми поднял куклу. Она была довольно плотной и удивительно тяжелой, как будто ее набили песком, однако ее конечности были мягкими, почти полыми, и легко сгибались, как у любой тряпичной куклы.
Стоило Томми вытащить булавку, как замершая в безмолвной неподвижности улица снова ожила. По крыльцу, шелестя нападавшими туда листьями, пронесся холодный сквозняк, живые изгороди зашуршали, деревья качнули кронами, и по темнеющей лужайке перед домом побежали лунные тени. В следующее мгновение все окружающее снова словно оцепенело.
Томми повертел в руках бумагу. Ома была маслянистой на ощупь и казалась пожелтевшей от времени, словно древний пергамент. Места сгибов потрескались, и, когда Томми с осторожностью развернул сложенный вчетверо листок, он оказался не больше трех квадратных дюймов величиной.
Записка была на старовьетнамском - изящные иероглифы, написанные умелой рукой черными чернилами или тушью, располагались тремя ровными колонками. Язык Томми узнал сразу, но прочесть послание не мог.
Выпрямившись во весь рост, Томми задумчиво оглядел улицу, потом снова посмотрел па куклу, которую продолжал держать в руке. Наконец он сложил записку и, сунув ее в нагрудный карман рубашки, вернулся в дом, тщательно закрыв за собой дверь, Подумав, он задвинул массивный засов и накинул цепочку.
В гостинной Томми усадил странную куклу на стол, прислонив ее к настольной лампе с абажуром из матового зеленого стекли, имитирующего ткань. При этом круглое пустое лицо куклы склонилось к правому плечу, а уродливые, почти беспалые руки безвольно повисли по бокам. Похожие на варежки ладони были открыты, как и а момент, когда Томми впервые увидел странную куклу на крыльце, но сейчас они изменили свою форму, как будто что-то искали.
Булавку Томми положил на стол. Ее черная эмалевая головка блестела, как капля мазута, а по стальному острию пробегали холодные волны электрического света.