Тим
Шрифт:
— Не знаю. Когда я и Тим пришли домой, она лежала без сознания в кресле гостиной. Не знаю, как долго это продолжалось. Боже, почему я не пошел прямо домой с работы, почему я пошел в «Прибрежный»? Мог бы хоть раз пойти прямо домой!
Дони высморкалась.
— Пап, не вини себя. Ты же всегда приходишь домой в такое время, как ты мог знать, что сегодня ты ей понадобишься? Ты знаешь, что она никогда не возражала против твоих привычек! Она видела, что тебе доставляет удовольствие выпить после работы пива, и ей это нравилось. К тому же это давало ей возможность развлечься и самой. Много раз
— Я должен был знать, что она стареет и чувствует себя неважно. Я должен был это сам видеть?
— Папа, нет смысла винить себя! Что сделано, то сделано. Мама не хотела другой жизни ни себе, ни тебе, и ты это знаешь. Не трать зря время и не грызи себя, ты ничего не можешь изменить. Подумай лучше о ней и Тиме.
— О Боже, я это и делаю, — в его голосе слышалось отчаяние.
Они повернулись и посмотрели на Тима. Он сидел тихо, сжав руки и сгорбившись. Он в горе всегда принимал эту позу. Он перестал плакать, а глаза были устремлены на что-то невидимое для них. Дони пододвинулась поближе к брату.
— Тим, — сказала она мягко, поглаживая его рукой по плечу.
Он вздрогнул, затем, казалось, осознал, что она здесь. Синие глаза вернулись из бесконечности и взглянули на нее.
— Дони! — сказал он, как будто удивляясь ее присутствию.
— Я здесь, Тим. Не беспокойся о маме, с ней будет все в порядке. Я обещаю.
Он покачал головой:
— Мэри говорит, что нельзя давать обещания, если не можешь их выполнить.
Лицо Дони застыло, она повернулась к Рону, а Тима для нее словно больше тут и не было.
Наступила глубокая ночь, когда доктор Перкинс вошел в зал ожидания. Лицо его было напряженным и очень усталым. Они сразу же встали, как подсудимые перед судьей.
— Рон, могу я с вами поговорить? — спросил он тихо. Коридор был пуст, яркие лампы в центре высокого потолка резко освещали изразцовый пол. Доктор Перкинс обнял Рона за плечи: — Она умерла, мой друг.
Рон вдруг почувствовал в груди ужасную, тянущую тяжесть. Он с отчаянием посмотрел в лицо пожилому доктору:
— Нет. Не может быть.
— Ничего сделать было нельзя. У нее был обширный инфаркт и затем, через несколько минут по прибытии сюда, еще один. Сердце остановилось. Мы пытались его заставить работать, но все было бесполезно. Подозреваю, что у нее и раньше сердце было не в порядке, а похолодание и теннис сделали свое дело.
— Она никогда мне не говорила, что у нее болит сердце. Я не знал. Она вообще никогда не жаловалась. — Рон попытался справиться с собой. — О, доктор, я не знаю, что делать! Там Тим и Дони. Они надеются…
— Вы хотите, чтобы я им сказал? Рон покачал головой:
— Нет, я это сделаю. Только дайте мне минуту времени. Могу я ее видеть?
— Да. Но не водите туда Тима и Дони.
— Тогда пойдем к ней сейчас, доктор. До того, как я скажу им.
Они выкатили носилки с Эс из отделения интенсивной терапии и поставили в маленькой боковой комнате, предназначенной именно для таких случаев. Вся медицинская аппаратура была уже убрана. Простыня покрывала
Доктор Перкинс стоял у дальнего конца узкой каталки, он быстро откинул простыню и отвернулся. Можно ли когда-нибудь привыкнуть к горю? Можно ли научиться спокойно принимать смерть?
Они закрыли ей глаза и сложили на груди руки. Рои долго смотрел на нее, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Но все уже было чужое. Эти бледные, холодные губы ничем не напоминали ему Эс. Вздохнув, он отвернулся.
В зале ожидания три пары глаз были прикованы к его лицу. Он стоял и смотрел на них, подняв плечи.
— Она умерла, — сказал он.
Дони заплакала и позволила Мику обнять себя. Тим просто сидел и смотрел на отца, как потерянный испуганный ребенок. Рон подошел к нему и нежно взял его за руку.
— Пойдем погуляем, дружок, — сказал он.
Они вышли из зала, прошли коридор и вышли на улицу. Начинало светать, восточный край неба был перламутровый с оттенками розового и золотого. Легкий утренний ветер пахнул им в лица и, вздохнув, улетел.
— Тим, я не хочу, чтобы ты думал, что мама вернется, — сказал Рон устало. — Мама умерла только что. Ее нет, дружок, нет. Она больше никогда не вернется, она ушла от нас в лучшую жизнь, для нее нет больше горя и боли. Нам придется учиться жить без нее, и это будет очень, очень трудно… Но она хотела, чтобы мы продолжали жить, она сказала, что лучше всего будет, если мы будем жить, как всегда, и не очень скучать о ней. Сначала мы будем очень скучать, но потом, когда привыкнем, так плохо уже не будет.
— Можно мне увидеть ее, пока она здесь, пап? — спросил Тим потерянно.
Его отец покачал головой и судорожно сглотнул:
— Нет, дружок. Ты не можешь ее увидеть. Но ты не должен винить ее за это, она этого не хотела. Она не хотела уйти так неожиданно, даже не попрощавшись. Но иногда все совершается помимо нашей воли, слишком быстро, и мы не поспеваем, и оказывается слишком поздно. Так мама и умерла. Слишком быстро, слишком быстро… Пришло ее время, и она не могла его отодвинуть. Понимаешь, дружок?
— Она, действительно, по-настоящему умерла, пап?
— Да, действительно и по-настоящему, Тим.
Тим поднял лицо к безоблачному небу; чайки носились кругами над их головой, ныряя к земле, затем взмывали и улетали в поисках родной водной стихии.
— Мэри сказала мне, пап, что такое смерть. Мама уснула, она будет спать в земле под одеялом из травы и будет там лежать, пока мы тоже не уйдем. Так ведь?
— Да, что-то вроде этого, дружок.
Когда они вернулись в отделение, доктор Перкинс их уже ждал. Он отослал Тима к Дони и Мику, но задержал Рона.