Тинко
Шрифт:
Руки мои беспомощно болтаются. Я не в силах поднять их, чтобы защититься. Я дурной человек: родного дедушку осрамил. Как же ему не бить меня? Это его право. Костлявые дедушкины руки так и хлещут меня по лицу. В голове начинает гудеть. Пошатнувшись, я падаю. Дедушка оставляет меня. Он только еще раз пинает меня ногой, будто хочет увериться, что я большего и не стою, как валяться тут на улице.
— Будешь деда своего срамить? Будешь на него народ натравливать? Это все семя отца твоего, его семя, его — разрушителя! Вытрясу я его или задавлю тебя!
Из
У меня нос разбит в кровь. Лицо разбухло. Пуговка и большой Шурихт оттаскивают меня в сторону. Стефани приносит смоченный платок и прикладывает его мне к голове.
— Не умирай, пожалуйста, как тогда! — просит она. — Ты меня узнаешь, Тинко?
— Узнаю, Стефани.
Платок, который приложила Стефани, делается весь красный. Неужто так плохи мои дела? Я пытаюсь приподняться. Сажусь. Значит, я не буду два дня мертвый лежать, как тогда. Я стал теперь твердым человеком. Я ведь и Фрица Кимпеля победил на Андреев день.
Подходит Пауле Вунш. Он присаживается рядом со мной на траве и кладет мне на плечо руку:
— Досталось тебе, паренек, за всех нас досталось! Ну как, легче теперь?
— Легче, господин Вунш.
— А петь ты еще можешь?
— Мне бы лучше больше не петь, господин Вунш.
— Нет, ты будешь петь, Тинко. Обязательно будешь. Залетишь высоко-высоко и будешь петь, как жаворонок над полями.
Пауле прижимает меня к себе. В первый раз я чувствую, как бывает, когда у тебя есть отец.
— А я ведь тоже таким огольцом был, точно таким, — говорит Пауле и раздвигает толпящихся вокруг пионеров, чтобы они ему наш дом не загораживали. — Мы тогда тоже по деревне ходили и пели, чтобы яиц набрать. На пасху это было. С утра пораньше вставали и пели. А нам за это яйца давали. Да… Дома-то кур у нас своих не было, вот мы и ходили петь. А тараканы под печкой — они ведь яиц не несут, верно я говорю?
— Верно, господин Вунш.
— Ну вот видишь, а хозяева нам за песни яиц давали. Некоторые так даже крашеные. Правда, яйца были лежалые, потому что не очень-то нас хозяева любили, но все же это были яйца. Но тогда мы их собирали для себя. Понимаешь? Каждому доставалось, что он сам себе напел. Для себя-то легко яйца собирать, верно я говорю? И очень трудно их собирать для других.
— И так и этак трудно, господин Вунш.
— Но, понимаешь, как-то благородней собирать их для других.
— Только у дедушки трудно собирать их для других.
Со двора слышится хриплый дедушкин голос. Но какой-то другой голос, громче дедушкиного. Это голос учителя Керна, нашего терпеливого учителя Керна.
— Сюда он больше никогда не придет! — кричит учитель Керн. — Нет, даже если мне придется его взять к себе!
Из дому выходит наш солдат. Он бледный очень и злой.
— Успокоил мать? — спрашивает его Пауле Вунш.
— Вроде успокоил. Самое-то страшное для нее начнется, когда мы все уйдем отсюда… —
Я чувствую тепло нашего солдата даже через его куртку. Оно согревает меня. Я точно куренок, который слишком долго бегал по мокрой траве на лугу, закоченел совсем и теперь спрятался под крылышко наседки. Отогреется он немного, высунет клювик и опять выскочит на волю: надо же поглядеть, что творится вокруг.
— Больно он тебя ударил, Тинко?
— Нет, не очень, папа… Знаешь, я теперь сам могу идти.
Высокий человек с насупленным лицом прижимает меня к себе, а слезы всё бегут и бегут по моим щекам, будто это он их выжимает у меня из глаз.
Что за беготня в деревне? Это Лысый черт сдает яйца на сдаточный пункт. Только мы ушли, как он созвал всю дворню:
— Берта, сколько нам еще осталось сдать яиц голодранцам?
— Да я-то не виновата. Вы, хозяин, ведь сами велели не…
— Заткнись! Сколько нам еще осталось сдать, спрашиваю я тебя?
— Восемьсот шестьдесят штук, должно быть…
— Хорошо. Восемьсот шестьдесят так восемьсот шестьдесят. Есть у нас столько?
— Да больше у нас. Берлинские ведь еще, те, что для Шенеберга приготовлены…
— Заткни свою старую глотку! Я тебя спрашиваю, есть ли у нас в доме столько яиц, сколько с нас требуют?
— Да есть, есть у нас, а ежели взять еще и берлинские…
— Да заткнись, я сказал!.. Так вот, сегодня будем сдавать. Кто на это дело выйдет, тому сверхурочные заплачу.
Первое яйцо на сдаточный пункт приносит после обеда старый Густав. А старый Густав — он ведь такой старый, что батрачил у Кимпелей, когда еще тот Кимпель жив был, который потом до смерти упился. Но такого, что теперь молодой хозяин выдумал, старый Густав отродясь не видывал.
Сдаточным пунктом у нас ведает фрау Вурмштапер. Она еще не такая старая, чтоб ей можно было платить пенсию, но тяжелую работу она уже больше не может работать. Вот бургомистр и поручил ей сдаточный пункт. С утра до полудня она принимала яйца. Это наше пение так помогло. Фрау Вурмштапер довольна. После обеда она прилегла немного отдохнуть. Только она забылась, как раздался стук в дверь. Явился старый Густав, батрак Кимпеля:
— Вот я тут яйцо принес, тетка Вурмштапер.
— Что-что? Какое яйцо?
— Да яйцо самое простое. Как раз его курица снесла. Куры у нас такую привычку взяли: только после обеда несутся. Ты уж не серчай, тетка Вурмштапер.
— А у тебя… у тебя тут все в порядке, старый Густав?
— У меня-то все в порядке, да вот куры наши никакого порядка не знают.
— Положи яйцо вот сюда, я потом запишу вам.
Пять минут все спокойно, потом снова раздается стук:
— Вы уж не сердитесь на меня, тетка Вурмштапер, да куры наши…