Тьма надвигается
Шрифт:
– Теперь, – тихо и деловито промолвил Гутаускас, – все помочимся.
– Зачем? – спросил Леофсиг, освобожденный от клятвы молчания.
– Чтобы текучей водой преградить путь поисковым заклятьям альгарвейцев, – весело ответил какой-то беглец.
Струи горячей мочи окатили края лаза, скрытого от лагерных охранников купой оливковых деревьев. Облегчившись, Леофсиг расхохотался неслышно и весело. Грязный, вонючий, он понимал, что теперь его скорей всего вновь водворят в лагерь или пристрелят, но все это не имело сейчас никакого значения. Сейчас он хоть на миг, но был свободен.
Бембо
Все же Бембо скорее предпочел бы вышагивать по городским улицам, чем маршировать строем в парке. Таскать на плече потешный жезл ему вовсе не улыбалось, а особенно его раздражало, что сержант, сущий зверь, все время орет на него да и на всех прочих ополченцев. Жандарм предпочитал наорать на кого-нибудь сам, а не сносить оскорбления.
Он нервно покосился на восток. Настоящие солдаты – столько, сколько могла выделить держава для этого куска границы, – все еще удерживали елгаван в предгорьях хребта Брадано. Как им это удается, Бембо не вполне понимал. Если верить газетам, тут поработали могучие чары, но таких крепких заклятий не бывает. Жандарм надеялся только, что регулярные войска будут справляться и дальше. Потому что иначе в дело придется вступить лично ему, а эта затея Бембо совсем не нравилась.
Из переулка донеслись яростные вопли. Поначалу Бембо собирался пройти мимо – для альгарвейского городка ничего необычного в уличной ссоре не было. Но потом жандарму пришло в голову, что смена все равно выдалась спокойная и можно разобраться, что там случилось. А потом рассказать обо всем в участке, чтобы сержант Пезаро не смог обозвать жандарма ленивым сукиным сыном.
Когда он свернул за угол, вокруг спорщиков уже начинала собираться толпа.
– Что тут такое? – осведомился Бембо в полный голос.
Несколько человек, обернувшись, обнаружили при виде жандарма, что у них есть срочное дело где-то в другом конце города. Бембо фыркнул – ничего другого и не следовало ожидать.
Один из крикунов оказался рыжеволосой женщиной очень средних лет. Ее платье и опасливый взгляд не объявляли открыто «шлюха», но явственно намекали: «потаскушка». Против нее выступал моложавый мужчина в рубашке и юбке, чьи усы были навощены до остроты иголок в безупречном альгарвейском стиле. Вот только и усы, и кудри его были не рыжими, не медными и даже не каштановыми – они отливали бледным золотом.
«О-ой», – подумал Бембо, а вслух повторил:
– Что происходит?
– Этот вонючий каунианин меня ограбить пытался! – взвизгнула потаскушка. – Голову прозакладываю, он елгавский шпион! По мне, так точно шпион!
Несколько человек за спиной у Бембо зарычали. Голова жандарма начала болеть, точно с жестокого перепою. Стоявший перед ним с видом оскорбленной невинности горожанин был, несомненно, каунианских кровей, подобно елгаванам. Это могло значить что угодно… а могло ничего не значить. Предки этого типа могли жить в Трикарико
– Ну а ты что скажешь? – грозно осведомился Бембо у светловолосого с явным подозрением: во-первых, потому что был он жандарм и ему по должности следовало подозревать каждого встречного, а во-вторых, потому что пристрастился к не вполне приличным историческим романчикам, каких в последнее время много появилось, и на кауниан начал поглядывать с особенным вниманием.
– С чего мне ее грабить? – поинтересовался тот. – Что у нее есть такого, что может понадобиться мужчине?
По-альгарвейски он изъяснялся с характерным акцентом уроженца северо-восточных окраин державы – так же, как и сам Бембо. «Но шпион не забыл бы об этом», – мелькнуло у нее в голове.
Светловолосый окинул шлюшку презрительным взглядом и закатил глаза, как любой альгарвеец, находящий женщину непривлекательной и желающий сообщить ей об этом. Та завизжала. Бембо тоже окинул ее взглядом и пришел к выводу, что ничего особенного в ней действительно нет, хотя бесплатный уксус за вино сойти может.
Бембо с усталым видом вытащил из-за пояса блокнот.
– Ваши имена! – прорычал он. – И не вздумайте юлить. Все проверит чародей. А тех, кто врет жандарму при исполнении, у нас не любят.
Женщина назвалась Габриной, мужчина – Балозио.
– Ну как же, – съехидничала Габрина. – При рождении нарекли тебя, небось, Баложу.
Альгарвейское имя она переложила на манер елгаванских или валмиерских.
– А как тебя нарекли, твой отец и не знал, – бросил в ответ Балозио: оскорбление настолько же альгарвейское, насколько долог выдался день.
Габрина вновь завизжала. Балозио заорал на нее.
– Заткнитесь! – рявкнул Бембо, с одинаковой ненавистью глядя на обоих, и ткнул пальцем в сторону потаскухи: – Ты! Что он пытался у тебя стянуть? И как?
– Кошель с пояса, – ответила она, покачав бедром. Привлекательности в глазах Бембо ей это не добавило.
– Ах ты, лживая шлюха! – взвыл Балозио. Габрина ответила ему неприличным жестом. – Я всего-то ее по заднице хотел шлепнуть! – добавил он, обращаясь к жандарму.
На мгновение Бембо поверил ему – он и сам часто пощупывал встречных девчонок. Но потом он перестал думать как мужчина и начал думать как жандарм.
– Погоди-ка, погоди! – заметил он. – Минуту назад ты меня уверял, что ничего не хотел от этой бабы!
– Это кто тебе баба, ты, бочка с салом?! – завыла Габрина.
Бембо перехватил дубинку поудобнее.
– А вот за это и ты у меня в участок попадешь. Там разберемся.
Балозио и Габрина воззрились на него с ужасом. Если бы один ринулся улепетывать направо, а другой – налево, Бембо не знал бы, что делать. Позвать на помощь прохожих – так неизвестно еще, кому те станут помогать с большей охотой, жандарму или его жертвам: он хорошо знал своих соотечественников. Если бы они иначе относились к своему гражданскому долгу, Альгарве не требовалось бы столько жандармов.